Важная информация
Новости Отзывы О нас Контакты Как сделать заказ Доставка Оплата Где купить +7 (953) 167-00-28

Когда причиняют добро

Чон Ихён «Когда причиняют добро»

Вечное лето

Когда-то давно у меня была книжка с картинками, из которой я узнала, что свиньи самые чистоплотные и тонко чувствующие животные в мире. Свиньи никогда не едят то, чего им не хочется, а для туалета выбирают какую-нибудь прохладную ямку. Они знают, что надо прятать отходы жизнедеятельности. Кроме того, свиньи спокойные как никто другой. Если их не провоцировать, сами они не будут никого обижать. В общем, свиней не в чем обвинить. Но наибольшее впечатление на меня произвела та часть в книге, где говорилось, что свиньи очень не любят, когда их не отличают одну от другой. Этот факт врезался мне в память, потому что показался невероятно красивым и печальным.

 

Когда мне было двенадцать, мы жили в Токио. Родители купили домик в пригороде. Это был ничем не примечательный дом с двумя маленькими комнатушками, устеленными татами, и кухней, игравшей по совместительству роль гостиной. Поскольку дом был невероятно крошечным по сравнению с кондоминиумом, в котором мы жили в Маниле незадолго до этого, мама каждое утро причитала, словно благородная особа, очутившаяся в свинарнике. На самом деле мама не была благородных кровей. Просто она привыкла, что, следуя по миру за своим мужем — руководителем экспортного отдела в торговой корпорации, — она может рассчитывать не только на его зарплату, но и на компенсацию жилищных и бытовых расходов. Когда же её муж стал работать в головном офисе в Токио, ей в некотором роде пришлось пойти на уступки. Но было и то, в чём мама была бескомпромиссна — международная школа для дочери. Иногда я задавалась вопросом: отправив дочь учиться в токийскую международную школу, стоимость обучения в которой равнялась примерно половине дохода семьи, о какой жизни для своего ребёнка мечтали родители? Возможно, они хотели, чтобы я выросла не кореянкой и не японкой, а, скажем, чем-то вроде космополита. Как бы там ни было, первое слово, которое я выучила в школе, было «бута». По-японски это значит «свинья». В любой стране в любой международной школе дети обзываются на языке той страны, в которой находятся. И чаще всего в этой школе я слышала «бута».

Я была единственной в нашем районе, кто ходил в международную школу. И мне единственной приходилось каждое утро в одиночку идти к метро, чтобы проехать две станции и пересесть на школьный автобус, а каждый вечер в обратном порядке: сначала ехать на школьном автобусе, потом проезжать две станции в метро и идти домой. Поначалу мама каждый день непременно подчёркивала, что на своих двоих мне приходится идти только лишь до метро и обратно. Она всегда считала, что я мало двигаюсь. С рождения я была больше других детей. Говорят, все удивлялись, глядя на меня в палате новорождённых, когда узнавали, что перед ними младенец двух дней от роду и к тому же девочка. Когда мама была беременна мной, она съедала всё, что не приколочено, словно была готова затолкать в себя всю еду мира. В результате к концу беременности она набрала более тридцати килограммов. Прибавка в весе была в два раза больше допустимой нормы. И в самый разгар летней жары на свет появился ребёнок весом почти четыре с половиной килограмма. Я не винила мать, но не могла избавиться от мысли о несправедливости её навязчивого контроля за потребляемыми мной калориями и излишнего ограничения меня в еде. Вероятно, она была на месте виновника аварии в тоннеле, вызвавшей цепную реакцию. Перелом шеи у пассажира в самой первой машине это результат беспечности водителя последнего автомобиля в этой аварии. Виновная лишь в том, что сидела в первой машине, я никак не могла понять позицию матери, которая категорически запрещала мне пить лимонады, есть шоколад, торты, печенья и продукты, в составе которых могла быть фруктоза, а после шести часов вечера мне и вовсе разрешалось только пить обычную воду. У меня не было другого выхода: засыпая с урчащим от голода желудком, я просыпалась через некоторое время и, убедившись, что все в доме спят, тайком пробиралась на кухню и, как плутовка-кошка, выкрадывала еду из холодильника.

Однажды, когда мы ещё жили в том районе Токио, мне пришлось по маминой прихоти возвращаться домой пешком вместо того, чтобы проехать на метро. К тому моменту, как я дошла до двери дома, вид у меня был такой, словно я только что вышла из горячего душа: насквозь мокрая, с тяжёлыми каплями потами, стекавшими со лба. Открыв дверь, мама поторопилась принести мне полотенце. От подмышек и складок кожи поднимался едкий запах пота, тянувшийся за мной шлейфом. В маминых глазах я заметила смесь сочувствия и отвращения. Я обтёрла лицо и шею полотенцем и прошла на кухню. На столе стоял стакан с водой, в котором плавала долька лимона. Не проронив ни слова, я поднесла стакан к губам. Сделав небольшой глоток, я подержала воду во рту и только потом проглотила её, и так раз за разом. Даже простая вода, если делать вид, что жуёшь её, может существенно ослабить чувство голода. В пустом желудке урчало.

На следующий год на медосмотре мой вес оказался больше, чем у девяноста пяти процентов моих сверстниц. За год до этого я была тяжелее девяноста семи процентов девочек моего возраста. Поэтому хоть и очень медленно, но всё же я двигалась к среднему показателю. На самом деле мой вес практически не изменился за год, зато я выросла на три сантиметра. Не знаю, смог бы заметить эту разницу в моём облике даже самый внимательный наблюдатель. Так что дело вовсе не в том, что я перестала толстеть. В тринадцать лет Ватанаби Ли была толстой, замкнутой девочкой с бледным лицом и недостатком сахара. И, как и прежде, её прозвище было «бута».

 

Родителям снова выдался шанс. Почти наверняка отца должны были отправить за границу при следующей ротации служащих. Мама уже перебирала в голове города, куда его, как она надеялась, могли бы отправить. В первую очередь ей хотелось, чтобы там было мало корейцев и японцев — чтобы ей не приходилось беспокоиться о косых взглядах, которые кидали на неё с немым укором: как могла кореянка выйти замуж за японца. Ещё ей хотелось, чтобы в этом месте говорили не на корейском или японском, а на английском, французском или другом международном языке; чтобы страна была с умеренным климатом, с высоким уровнем дохода и образования населения, но сравнительно низкой стоимостью жизни; чтобы везде были ухоженные газоны с зелёной травкой; и чтобы даже ночью можно было безбоязненно вернуться домой на общественном транспорте. Вот где хотела жить мама.

Родители познакомились, когда папа был в командировке в Сеуле. Мама в то время ещё ни разу не выезжала за пределы Кореи. Папа был японцем. По-корейски он знал слов тридцать. А мама могла сказать от силы три фразы по-японски: «саёнара», «мосимоси» и «аи ситерю», значившие, соответственно, «до свиданья», «алло» и «я тебя люблю». Мама рассказывала, что в старшей школе зачем-то выучила фразу «я тебя люблю» на десяти языках. Сначала на свиданиях они с папой общались на ломаном английском. Удивительным образом это никак не мешало взаимопониманию. Я бы сказала, что это судьба! Но мама вспоминала об этом спокойно: «Это была иллюзия. Что-то подобное испытывают все влюблённые пары. А по правде-то говоря, много ли значения словам придают горящие страстью парень и девушка». Я представила, чему же горящие страстью парень и девушка придают много значения, и покраснела. Кажется, мама порой совершенно забывала, что я всего лишь тринадцатилетний подросток. Так случилось, потому что я была единственным человеком, с которым мама могла поговорить с глазу на глаз на родном языке и наконец выговориться. С самого рождения мама старательно обучала меня корейскому. Но это вовсе не было связано с глубокой преданностью родине и родному языку — она всего лишь страстно желала, чтобы рядом был человек, в совершенстве понимающий её речь, слушатель, с которым она могла бы поделиться чем угодно на родном языке. Иногда я задавалась вопросом: волнует ли маму груз на моей душе так же, как грузность моего тела.

В ожидании нового назначения отца мама часто рассказывала об их жизни в Эдинбурге сразу после свадьбы. Чаще всего она говорила, что то время было прекрасно, поскольку они были свободны. Я не уточняла, что значит, что они были свободны. Боялась, что мама не раздумывая выпалит: «Это значит, что не было тебя». И тогда мне следовало бы согласиться, мол, действительно, пока нет детей — это самое свободное время. «Мы думали, что так будет всегда. Мы были счастливы. Ах, как мы любили друг друга!» — вспоминала мама. Я прошу прощения, но мне было совсем не интересно, как горячо родители любили друг друга в молодости и что помогло им преодолеть национальные и языковые барьеры и сблизиться. Сейчас их жизнь не имела ничего общего с прошлой страстью и была похожа на бутылку выдохшейся газировки, которую забыли закрыть, отпив всего пару глотков.

— Стало известно, куда меня отправят, — сообщил как-то папа, вернувшись вечером с работы. С некоторых пор он стал говорить дома только на японском языке. Мне было всё равно, на каком языке говорить. А он, возможно, упивался патриотической гордостью, когда видел, что жена на родном языке может говорить только с дочерью. Раньше между собой родители разговаривали в пяти процентах случаев на корейском, в двадцати — на японском, в двадцати пяти — на английском. Всё остальное время за них говорило молчание: обыденное, многозначительное, умиротворённое, скучное, неестественное. Мы должны были ехать в К. Как будто я даже слышала это название когда-то. Я попробовала отыскать «К» на глобусе. Это оказался город-государство в южной части Тихого океана. Зимой и летом температура практически одинаковая. Жители этой страны в большинстве своём никогда не видели настоящего снега. Мизерная оплата труда. Про общественный порядок и безопасность не было сказано ничего. Это вся информация, которую я смогла найти в интернете.

— А на другое место поменять нельзя? — спросила мама.

— Нельзя, — ответил отец, — но если хотите, можете просто остаться здесь.

Мама быстро рассталась со своими надеждами. Через несколько дней она нашла для себя едва ли не единственное достоинство «К»: там точно нет корейцев и японцев. Мне оставалось только кивнуть в знак согласия.

Папа первым отправился в «К». Мы с мамой должны были присоединиться к нему через пару недель, когда в международной школе начнутся каникулы. Родители хотели, чтобы я закончила семестр в школе. Я уже в третий раз меняла школу. К этому я относилась смиренно. Не о чем было жалеть, нечему радоваться. То, что я уйду из школы в одной стороне света, означало, что вскоре я пойду в школу в другой стороне. А школы везде были одинаковые. Естественно, в любой школе в любой стране есть задиристые или зловредные дети. Часть парней будет называть меня «свиньёй», «хряком», «боровом» и всё в таком духе и относиться ко мне как к свинье забавной. Остальные парни и большая часть девчонок будут полностью меня игнорировать и относиться ко мне как к свинье отвратительной. Меньшая часть девочек будут сравнительно приветливы и относиться ко мне как к свинье несчастной. В первый день в новой школе Ватанаби Ли узнает, как звучит «свинья» на языке «К».

Мама надеялась, что отец сам решит все вопросы, с которыми нам предстояло столкнуться на новом месте: жильё, машина, новая школа для дочери, банковские счета, телефонная связь и прочее. Сама она впадала в панику от количества дел, которые грудились друг на друге и требовали внимания. К несчастью, но всё же по справедливости, на её долю выпало собирать и упаковывать вещи. В день, когда от дома Ватанаби отъехала машина службы перевозки, вся мебель, домашняя утварь, одежда, книги, которыми пользовалась семья, были аккуратно упакованы в коробки, сложенные друг на друга. Все эти большие и маленькие коробки должны были загрузить в контейнер, в котором они морем прибудут в самый крупный порт «К». Говорили, что город, где нам предстояло жить, стоит прямо на море. На каждую большую и маленькую коробку был наклеен красный знак «Хрупкое». Мама волновалась, что контейнер с нашими вещами прибудет с опозданием. Она несколько раз перепроверила окончательную дату прибытия груза. «Скажи им, что если багаж приедет позже людей, то это очень плохо. Нет, не так. Скажи, что если люди приедут, а багажа ещё не будет, то это очень плохо». Я не поняла разницы между этими двумя предложениями, но перевела, как её хотелось. С тех пор как мы стали жить в Японии, мама часто отводила мне роль переводчика в ситуациях, требующих общения с другими людьми. Не то чтобы мама ужасно говорила по-японски, просто нельзя сказать, что она в совершенстве владела языком. Если собеседник понимал, что перед ним иностранка, и говорил медленно, простыми фразами, то маминых знаний вполне хватало для повседневного общения. Тем не менее мама всячески избегала ситуаций, когда ей надо было говорить с японцами на японском. Она рассказала мне однажды, что впервые замялась что-то сказать, когда в супермаркете на кассе ей по ошибке недодали пятьсот иен сдачи. И пока она стояла в нерешительности перед кассой, ощущая растущее беспокойство, ей вспомнился давнишний случай в гримёрке одного телеканала. Ещё до свадьбы она успешно прошла пробы в телепроект. Её первая роль была «давнишняя подруга № 3», которая случайно сталкивается с главной героиней сериала на встрече выпускников. У неё была одна реплика: «Ого, как ты похорошела!» Три дня с утра до ночи мама репетировала свои слова. О-го. Как. Ты. Похорошела. «В зависимости от того, куда поставить ударение, фраза звучала совершенно по-разному. И имела совершенно разный смысл. Кажется, я перепробовала сотни вариаций. Позднее все эти сотни фраз разлетелись и рассыпались вокруг, словно осколки стекла».

В день съёмок в гримёрке мама почувствовала острую боль в груди. Она даже подумала, что это маленький осколок, который попал ей под ноготь мизинца, поднялся по кровотоку до сердца. На съёмочной площадке она чувствовала себя скорее как паломник, которому нужно перетерпеть трудности, а не как человек, готовый ухватить судьбу за хвост. В тот день никто не сплоховал перед камерой. Мама без запинки произнесла отведённую ей реплику. «Наконец настал день премьеры, но…» Мама вдруг прервала свой рассказ. «Когда моё лицо появилось на экране, в тот краткий миг, когда оно заполнило собой весь экран… — продолжила мама, зажмурившись. — Я никогда не думала, что у меня такие широкие скулы». Согласно статистике, эпизод, в котором снялась мама, в тот вечер посмотрели 31,2% населения страны. Это как если бы каждый третий человек включил телевизор, чтобы засвидетельствовать её широченные скулы. Едва серия закончилась, несколько человек позвонили родителям мамы, узнать, не её ли они только что видели по телевизору. На этом всё закончилось. Дальнейший график съёмок не был составлен. Если бы на маму свалилась какая-нибудь важная роль, возможно, всё было бы иначе. Но она решила, что не хочет щеголять своими неудавшимися скулами перед сотнями тысяч зрителей, только чтобы сыграть «сотрудницу офиса № 2» или «придворную даму № 3». После того как она отказалась от нескольких незначительных ролей, её и вовсе перестали приглашать на кастинг. Тем не менее мама считала, что разрыв был взаимным и двусторонним.

Я всей душой поддержала выбор мамы тех времён, когда меня ещё на свете не было. С этой точки зрения я действительно была маминой дочкой. Когда проблема очевидна, некоторые люди предпочитают бороться с её причиной. Но не все такие. Другие люди тихонько уходят в свою комнату и запирают за собой дверь. Какой смысл в изнурительном плане действий, если тёмная полоса в жизни в любом случае обязательно пройдёт? И переживая из-за пятисот иен в супермаркете, мама приняла решение, рассуждая примерно так же. Покупатели, которых было немало, в безмятежной тишине выбирали продукты. «Сумимасэн», — промолвила мама тихим голосом, но никто из служащих магазина её не услышал. «Извините, извините», — повторяла она, едва шевеля губами. Никто не оглянулся. Сердце бешено билось. Мама прижала руку к груди и медленно повернулась к выходу. От магазина она чуть ли не бежала. Вернувшись домой, мама несколько раз переспрашивала меня: «Это же всего лишь пятьсот иен. Верно?» Я уже давно задумывалась, зачем мама упорно копается в том, что уже произошло, в чём она хочет удостовериться. Я думала о том, что осталось у мамы далеко позади. Обо всех тех историях, которые она фанатично вспоминала и, еле сдерживаясь, выплёскивала на меня. Об осколке стекла, который, возможно, всё ещё оставался в левой части её грудной клетки. Но будучи ребёнком, я могла лишь слегка кивать головой в ответ.

Менеджер компании-перевозчика заверил, что беспокоиться не о чем: вещи прибудут вовремя. Мама смотрела в сторону. У неё всё ещё был крайне обеспокоенный вид. Я хотела ответить, что лично я вообще не беспокоюсь об этом, но передумала и вежливо поблагодарила менеджера. С самого рождения я привыкла разговаривать с папой по-японски, а с мамой — по-корейски. Но чтобы стать связующим мостиком между ними, мне требовалось что-то лежащее за гранью любого языка. Когда все вещи были запакованы и отправлены, дом стал как чужой. На полу, в том месте, где раньше стоял маленький обеденный стол, остались лишь четыре квадратных следа от его ножек. Эти следы были не слишком далеко и не слишком близко друг к другу. Наверное, если бы со стороны кто-то сделал фотографию, как мы втроём обедаем за этим столом, получился бы весьма гармоничный кадр. Каждый приём пищи за этим столом для меня состоял из слегка запечённых овощей, водорослей в лёгком маринаде, половины куска рыбы или постного мяса без единого следа жира, тофу, пустого бульона без соли и половины плошки риса — это всё. Я встала на одну из отметин от стола и посмотрела в окно. Ноябрь в Токио такой месяц, что можно сколько угодно держать окно открытым — холоднее от этого не станет. С запада надвигались низкие облака. Интересно, в какую сторону будут смотреть окна в доме, куда мы переезжаем. И будет ли видно из окна море? А что едят жители «К»? В этот момент мамин крик прервал мои размышления.

Мама была на грани истерики. Она сказала, что пропало ожерелье. Это было ожерелье «Тиффани», которое давным-давно она получила в качестве свадебного подарка, — тонкая цепочка из белого золота и искусно обрамлённый бриллиант в форме звезды. Если быть точной, ожерелье никуда не пропало. Просто маленькая коробочка, в которой оно хранилось, уехала вместе с другим багажом. Мама совсем забыла, что собиралась в последний момент вынуть из шкафа свою коробку с украшениями, прежде чем грузчики заберут его. А шкаф тем временем уже аккуратно упаковали, чтобы защитить от ударов, и поместили в контейнер. И теперь контейнер, в котором был заперт шкаф, загрузили на тягач, который умчался в порт отправления. Возможно, мама переживала, что украшение недостаточно хорошо упаковано. Кроме ожерелья в коробке хранились разнообразные серьги, кольца и другие украшения, но мама упорно твердила только о том, что потеряла ожерелье. И вовсе не потому, что получила его на свадьбу и оно символизировало клятву в вечной любви; просто оно было самым дорогостоящим из всего, что лежало в этой коробке. Некоторое время я спокойно слушала маму, а потом поправила её: «Ты же знаешь, что не потеряла его, а просто отправила его вперёд себя вместе с другим багажом». Совершенно неожиданно мама разозлись: «Где гарантия, что ожерелье дойдёт до «К» в целости и сохранности? Ты уверена, что они не заглянули внутрь шкафа в последний момент? Да его уже стащили! Грузчики те ещё пройдохи…»

Мы отправились в офис компании-перевозчика. Он находился в здании в закоулке в конце большой дороги. «Плохое предзнаменование», — ворчала мама, поднимаясь по лестнице на второй этаж старого невысокого домишки. Я впервые слышала по-корейски слово «предзнаменование». Двери офиса оказались заперты, как будто мы пришли в нерабочее время. Не сходя с места, мама вынула свой телефон, нажала на кнопку и протянула мне. На звонок ответил менеджер. Некоторое время он молчал. Потом ответил, что, как правило, без предварительной просьбы клиента содержимое контейнера и коробок не проверяют. Если эта вещь совершенно точно попала ко всем остальным коробкам, то не о чем беспокоиться — она будет доставлена в конечный пункт назначения вместе со всем грузом. Я узнала, что подобные просьбы обговариваются заранее, а не постфактум. Мама ткнула меня в спину: «Спроси, кто будет нести ответственность, если вещь пропадёт».

Мужчина был категоричен:

— Это не наши проблемы. Часы, вы сказали? А, ожерелье. Начнём с того, что я никак не могу удостовериться, действительно ли вы положили эти часы, то есть ожерелье, к остальному грузу. Не так ли? Есть ли какой-то способ доказать, что ожерелье уехало вместе с остальными вещами? — в свою очередь поинтересовался мужчина. Я слушала менеджера и краем глаза поглядывала на маму. У неё было весьма недовольное выражение лица. Что будет, если я прямо сейчас честно переведу ей всё, что сказал собеседник? Она подпрыгнет на месте от того, что её могут подозревать в обмане. Однако ведь и у неё нет никакого способа подтвердить, что коробка с ожерельем действительно уехала в шкафу. Однажды я случайно наткнулась на фотографию, сделанную на свадьбе родителей. Мама в платье цвета слоновой кости с глубоким декольте и изящно уложенными длинными волосами. Лебединая шея открыта взглядам. И в ямочке между ключицами то самое утерянное украшение в виде звезды. Звёздочка на нём мягко поблёскивает, словно подчёркивая, что даже смерть не погасит это сияние. Что лучше: погаснуть или исчезнуть вовсе? Закончив разговор, я медленно сглотнула.

— Ну, он сказал, что, когда проверяли шкаф в последний раз, коробка с украшениями была там. — Я всегда думала, что не умею врать.

— Правда? — Хотя мама всё ещё сомневалась, лицо её просияло.

— Да. И ожерелье, он сказал, тоже было на месте. — Возможно, во мне пропадает актёрский талант.

— Да? А почему они открывают чужие коробки? — Несмотря на этот вопрос, мама наконец успокоилась.

С невинным видом я продолжала:

— И сказал, что по прибытии груза в порт назначения всё будет на месте. Сказал: «Определённо».

— Да? Так и сказал? — Кажется, теперь мама окончательно мне поверила. Перевод должен вызывать доверие. Теперь я знала, что у меня есть задатки настоящего переводчика.

 

Мы вылетели из международного аэропорта «Нарита» в Токио и с пересадкой долетели до аэропорта «К» поздним вечером. Это был самый маленький и незатейливый международный аэропорт из всех, что мне доводилось видеть. С тех пор как мы оказались в этой стране, мама не переставала шумно втягивать воздух носом, принюхиваясь.

— Чем здесь пахнет?

Я вдохнула. Влажный сладкий воздух уютно заполнил ноздри. Запах напоминал аромат увядающего букета цветов. Папа приехал за нами в льняной рубашке с коротким рукавом. Галстука на нём не было. Он всегда носил одежду, подчёркивающую его прямые плечи. В Токио даже в самый разгар жары он выходил из дома, застегнув до верха все пуговицы на рубашке и надев поверх неё лёгкий пиджак с небольшими накладками на плечах. Никак иначе. Едва мы вышли из здания аэропорта, нас обдало жаром плавящегося асфальта. Стало тяжело дышать. Из каждой поры на теле сочился пот. Было очень-очень жарко. Я не задумываясь закатала длинные рукава футболки, чем явно удивила маму.

Пока мы ехали в папином джипе, мы особо не разговаривали. За окном проносились поля с растениями, которые я не могла идентифицировать, и неширокие пустоши. Машина виляла вслед за дорогой, и море то появлялось, то снова скрывалось из вида. Оно было сапфирового цвета. Только теперь я осознала, как далеко мы от дома. Мы ехали вдоль побережья уже довольно долго, когда вдали показался небольшой городок. Одноэтажные бетонные здания с неброскими вывесками выстроились вдоль дороги. Появились прохожие — худощавые смуглые люди в одежде без рукавов медленно брели по дороге. Немного дальше по этой дороге стоял жилой комплекс, в котором нам предстояло жить. Даже беглого взгляда на три возвышавшихся небоскрёба было достаточно, чтобы понять, что это жильё высшего класса. Едва машина приблизилась к въезду в жилой комплекс, охранник в форме и полной готовности, взяв под козырёк, открыл шлагбаум. В папиной фирме сумма денег, выделяемых на аренду жилья, была практически одинаковой вне зависимости от места командировки. А это значит, что цены здесь очень низкие. Из окна гостиной на двадцатом этаже открывался вид на общественный бассейн жилого комплекса и море. У мамы сразу поднялось настроение, словно ей вернули её благородное имя. Вещи, отправленные из Токио, успешно достигли места назначения. Даже наш обеденный стол на четверых уже занял своё место на кухне. Только теперь в большом помещении он неизбежно выглядел несуразно маленьким.

— Так, а ожерелье? — спросила мама, словно только сейчас о нём вспомнила. Папа притворно пожал плечами. Коробка с украшениями, как и раньше, стояла в шкафу. Мама открыла крышку. Всё было на месте, кроме ожерелья со звездой. Мы перерыли все шкафы и коробки в доме, но ожерелье так и не нашли.

Хотя закончились осенние каникулы, в «К» лето было в самом разгаре. Я пошла в седьмой класс международной школы. Классным руководителем у нас была Миранда — блондинка среднего возраста. «Привет, милашка», — поприветствовала она меня на английском. Она действительно назвала меня милашкой? Я задумалась: то ли у Миранды совсем плохо со зрением, то ли ей нравится шутить с чувствами других, то ли она нереальный филантроп, то ли у неё была какая-то особая причина льстить своим ученикам. А может, она была просто извращенкой, помешанной на пухлых девочках. Пока мы шли по коридору до классной комнаты, я буравила взглядом её кирпичного цвета туфли.

— Ты что-то потеряла? — ласково спросила Миранда.

— Нет, это просто у неё привычка такая, — ответила за меня мама. И добавила, что я робкая, хотя я бы предпочла, чтобы она сказала «чувствительная». Пока мы шли до класса, Миранда объяснила, что это очень маленькая школа и в этом году здесь учится всего три класса, поскольку в «К» в принципе мало иностранцев и редко кто сюда переходит из других школ. В моём классе будет всего десять человек. Половина из Азии, половина — нет. Миранда представила меня классу: «Ватанаби Ли из Японии». Аплодисментов не последовало.

За весь день никто не сказал мне ни слова. Это нормально. Я к этому уже привыкла. Через несколько дней ситуация не поменялась. Никто даже не обзывал меня. По прошествии недели я всё ещё не знала, как будет «свинья» на языке «К». Похоже, дети иностранцев здесь не испытывали к новым одноклассникам никаких чувств — ни хороших, ни плохих. Через неделю после того, как я пришла в эту школу, на потолке в нашем классе был замечен паук, который произвёл большой фурор. Девочки пронзительно визжали, а парни дёргали руками паутину и покатывались со смеху. Всё встало на свои места: у детей на излёте детства толстушка Ватанаби Ли вызывала интереса меньше, чем любое членистоногое. Теперь меня просто не замечали. Это и огорчало, и успокаивало.

Стороннему наблюдателю внутри классной комнаты предстал бы по-своему упорядоченный мир. На удивление все дети здесь разбились по парам. Две пары парней и две пары девчонок. Итого четыре пары. Они сосуществовали как представители разных видов животных в одном водоёме. Не то чтобы они враждовали между собой, но нарочно их лучше было не сталкивать друг с другом. Таким образом, оставался один человек. Мэй. Она была самой низенькой и худенькой девочкой в классе. Мэй была азиаткой. До моего появления в классе она была единственной из девятерых, кто всегда и везде был один. Судя по фамилии Чан, очкам с толстыми линзами и длинным волосам, забранным в простой хвост, Мэй была китаянкой.

Вскоре стало ясно, почему она всё время проводила в одиночестве: Мэй почти не говорила по-английски. Я поняла это во время дебатов на тему «Должны ли все ходить в школу?» на занятиях по разговорному английскому. Кто-то согласился, что должны; кто-то сказал, что домашнее обучение тоже приемлемый вариант. Это занятие было в послеобеденное время. Солнце заливало всё кругом, и в классной комнате, где круглые сутки на полную мощность работал кондиционер, все сидели вялые, как сонные мухи. Дебаты были полностью лишены азарта, потому что, какая бы сторона ни выиграла, всем всё равно придётся продолжать ходить в школу. Тем не менее каждый в обязательном порядке должен был высказать свою точку зрения. Когда пришла моя очередь, я запинаясь проговорила: «Мы учимся не ради знаний как таковых, а для того, чтобы в конечном итоге стать достойными людьми. А у меня есть сомнения, что современная школа способна сделать из нас таких людей». Учитель Джон похвалил меня, сказав, что это потрясающая позиция. И добавил, что в следующий раз мне стоит более тщательно продумать ответ, чтобы уверенность в правоте своей логики придала уверенности моему голосу. «Ли, надо больше верить в себя. Одного этого уже достаточно», — учитель говорил пылко, будто хотел, чтобы я прониклась его словами. Но за всё это время он ни разу не посмотрел мне в глаза, поэтому от его слов тошнило и никакого отклика они во мне не вызывали. Настала очередь Мэй. Она сказала, что школа — это хорошее место. «Я учу в школе английский язык. Теперь я могу говорить на английском языке. В школе я также занимаюсь физкультурой и музыкой. Спасибо, школа!» Кажется, Мэй не поняла тему сегодняшней дискуссии. Джон оценил выступление Мэй так: «Хотя оно и кажется простым, но в этой простоте столько искренности, что оно может быть эффектно и убедительно». Мэй стояла красная как рак и кивала головой. По её виду сложно было сказать, понимает ли она, что говорит учитель. Оказывается, в нашем классе есть кто-то, кто повесил голову ещё ниже, чем я.

Но потом Мэй произнесла кое-что ещё. «Свихнуться можно!» — очень тихо, себе под нос, она несколько раз недовольно повторила эти слова. Без всяких сомнений, произнесла она их на корейском. Я покосилась на Мэй. Она сидела молча — губы сжаты, — словно ничего и не было. Она кореянка! Почему я не догадалась? Почему даже мысли такой не допустила? В Маниле и Токио было немало корейцев среди учеников тех школ, куда я ходила. Но я никогда никому не признавалась, что я наполовину кореянка. Наверное, потому, что это дало бы ещё больше поводов ненавидеть меня. Я поняла это после того, как в манильской школе девочка, родившаяся в Пусане, случайно узнав, что моя мама кореянка, довела меня до слёз, потому что ей не понравилось, что у нас с ней есть что-то общее.

На следующий день, едва прозвучал сигнал к обеденному перерыву, все ученики достали свою еду, упакованную в контейнеры. Поскольку в школе не было столовой, все обедали бутербродами. Мама каждый день упаковывала мне с собой маленький бутерброд, в котором была лишь половинка варёного яйца, тонко нарезанные ломтики огурца и кусочек помидора. Я оглядела классную комнату. Все расселись парочками и вместе жевали: Бен с Микки, Хлоя с Джесси, Джейми с Майклом, Николь с Джуди. Тогда почему Ли и Мэй не могут обедать, сидя чуть-чуть поближе друг к другу? Мэй очень удивилась, когда я подошла к ней. «Почему?» — спросила она на английском, вся сгорбившись. «Ты хочешь что-то сказать?» — имела она в виду. Я ответила по-корейски: «Давай обедать вместе». Мне до сих пор жаль, что я единственная, кто видел и запомнил выражение лица Мэй в тот момент. «Ты кореянка? Ты же японка!» — продолжила она говорить на английском, часто моргая, словно пытаясь избавиться от наваждения. Возможно, ей тоже была неприятна мысль, что в моём огромном теле отчасти течёт та же кровь, что и у неё. «Я японка, но моя мама научила меня говорить по-корейски», — ответила я уклончиво. «А-а-а», — протянула она. «В этом мама была права. Я ей очень благодарна», — сказала я, а потом призналась: «По правде, сейчас я впервые говорю на корейском с кем-то помимо мамы». — «Правда?» — «Да, поэтому я немного волнуюсь». Между нами словно рухнула стена, и Мэй улыбнулась. Когда она улыбалась, она была похожа на милого нашкодившего зайчика.

В компании родного языка Мэй оказалась весьма разговорчивой. Я вообще не представляю, как ей раньше удавалось удерживать в себе этот поток слов всё то время, что она находится в школе. «Слушай, а что он мне говорил сегодня? На занятиях по разговорной речи. Этот учитель Джон». — «А ты не поняла?» — «Ну, только частично». Мэй сказала, что плохо знает английский. До этого в школе она в основном говорила на русском, поскольку предыдущий семестр ходила в школу в Москве. Я спросила:

— Это из-за работы отца?

— Что? — переспросила она, а через некоторое время добавила: — Не, отец не приехал. Я приехала одна.

— Одна?!

— Да, одна… — Потом, поколебавшись, Мэй уточнила: — Не то чтобы совсем одна, скорее вдвоём.

Я не поняла, что значит «скорее вдвоём», но особых причин вдаваться в подробности не было. Я рассказала ей, как хвалил её выступление Джон. Мэй фыркнула и рассмеялась. Она никак не могла в это поверить!

Содержимое контейнера Мэй было восхитительно! Там был и бифштекс по-гамбургски с полагающимся к нему соусом, и жареные креветки, и жареная курица, и несколько видов огромных бутербродов с толстыми кусками сыра и ветчины и листьями салата, свешивающимися по краям. В другом контейнере аккуратно — ягодка к ягодке, ломтик к ломтику — лежали зелёный виноград и дыня. «Ты каждый день съедаешь всё это?» Мэй удивилась не меньше меня: «Это всё, что ты ешь?» На второй день, когда мы обедали вместе, содержимое контейнера Мэй ничем не отличалось от того, что было накануне. Мэй протянула мне самую большую и аппетитную куриную голяшку. Я представила лицо матери. Сама того не желая, я отдёрнула руку и убрала её за спину. Последний раз я ела жаренную в панировке курицу на прошлый День благодарения — это было особое угощение в токийской школе. Мэй не мигая смотрела на меня. Она по-прежнему протягивала руку с зажатой там курицей. Кусок тушки незадачливой курицы перекочевал из руки Мэй ко мне. Я аккуратно поднесла мясо ко рту. Прохладная куриная корочка оказалась жирной и хрустящей. И удивительно вкусной! Я обглодала кости, не оставив на них ни малейшего кусочка мяса. Мэй снова улыбнулась. Словно зайчик.

На третий день, когда мы снова обедали вместе, мы сели ещё немного ближе друг к другу. Когда Мэй открыла крышку своего контейнера, внутри оказался точно такой же обед, как накануне и за день до этого. Наконец Мэй попросила: «Если ты не против, съешь что-нибудь за меня». И с того дня мы стали меняться обедами. Мэй призналась, что не любит жирную пищу, а постный обед, который готовила моя мама, пришёлся ей по вкусу. Мы как будто были созданы друг для друга. Наша встреча была неслучайна, как всё неизбежное в этом мире. Мэй ела, словно маленькая птичка клевала. А мне, чтобы откусить кусок толстого сэндвича, приходилось широко открывать рот — впервые с тех пор, как мне исполнилось четыре года. Мы каждый день садились рядом, обменивались контейнерами и обедали. Бен и Микки, Хлоя и Джесси, Джейми и Майкл, Николь и Джуди, Мэй и Ли. Так завершилось разделение по парам. Теперь мир обрёл идеальную симметрию.

После того как мы пообедали вместе в седьмой раз, Мэй что-то достала из сумки. Пять блестящих камушков гладкой белой гальки.

— Знаешь, что это? — Спросила Мэй.

— Это же просто галька, — ответила я.

— Я подобрала их, потому что они похожи на камни для воздуха. С ними можно играть. Воздух знаешь?

Я не понимала, о чём говорит Мэй:

— Воздух, the air?

Мэй решила продемонстрировать. Ладони у неё были маленькие, с короткими пухлыми пальчиками. Сначала она сбросила все камни на стол, а затем подкинула один из них высоко над столом. И ровно в тот момент, когда он взлетел в воздух, она молниеносно схватила один из оставшихся на столе камней и, уже держа его в руке, поймала падающий камень. Так один, два, три четыре, пять камушков вновь встретились у неё в ладошке. Бонус! Теперь Мэй подкинула все камни вверх, поймала их тыльной стороной раскрытой ладони, потом снова подкинула камни, мгновенно перевернула руку и преспокойно поймала их все, снова зажав в кулаке. Я с открытым ртом наблюдала за акробатическими движениями руки Мэй. Это было похоже на волшебное действо, разыгрываемое камушками, воздухом и человеком.

— У тебя лучше получится, потому что ладони больше, — сказала Мэй, протягивая мне камни. Зажатые в её ладони камни блестели пуще прежнего. Я взяла их в руку. Они были тёплыми. Я подбросила один камень вверх, как делала Мэй. Прежде чем я успела сообразить, что делать дальше, камень упал вертикально вниз и покатился по столу. Мы захохотали. В большинстве случаев поговорка «есть терпение — будет и умение» оказывается верной. Так и я довольно быстро смогла наловчиться играть в «воздух». И уже могла за раз схватить два или три камушка одновременно. К середине семестра я стала частенько выигрывать у Мэй. Разделавшись с обедом, одноклассники тоже сами собой собирались вокруг нас. А однажды к нам присоединились Хлоя и Джесси, и мы сыграли пара на пару. А ещё я узнала правило, что в раунде, где камни ловишь тыльной стороной ладони, если, снова подбросив их к небу, успеть хлопнуть в ладоши прежде, чем ловить их, то каждый хлопок символизирует десять лет. Успел хлопнуть один раз — тебе десять лет, три раза — тридцать, пять раз — пятьдесят. Мы хлопали, и хлопали, и хлопали. Интересно, сколько времени мы провели вместе, если считать таким образом? Тысячу, десять тысяч, миллион лет?

Когда мы играли пара на пару, Хлоя и Джесси всегда проигрывали. И Мэй предложила перемешать команды, чтобы силы были приблизительно равными и игра стала более честной. Я чувствовала себя неловко в паре с кем-то другим, кроме Мэй, но, подчиняясь воле большинства, только улыбнулась в ответ. Мэй стала играть с Хлоей, а я с Джесси. В тот день Мэй превзошла саму себя. Хотя ладони у неё были маленькими, она была такой проворной, что десятилетия быстро складывались в века. Подкидывая с тыльной стороны ладони камень вверх, она многократно хлопала — один, два, три-четыре-пять-шесть-семь… «Вот это класс!» — подумала я. Вместе с восхищением закрался страх. И я в шутку слегка — совсем легонько — толкнула Мэй в плечо. Она потеряла равновесие и перестала хлопать. То ли из-за того, что её взгляд был прикован к камушку, подкинутому в воздух, а может, из-за того, что, будучи с рождения наделённой огромной силой, я недооценила силу толчка, но Мэй завалилась на бок и рассекла лоб гвоздём, который немного торчал из столешницы. У неё пошла кровь, да так, что школьная медсестра никак не могла её остановить. Приехала скорая. Учителя и меня запихали в прибывшую машину, но не из-за того, что считали виноватой в случившемся, а потому, что беспокоились, не нахожусь ли в состоянии шока, поскольку я рыдала навзрыд и никак не могла успокоиться. В приёмное отделение многопрофильной больницы «К» были вызваны опекуны каждой из нас. Моя мама, едва услышав, что гвоздь распорол лоб, перепугалась до смерти и примчалась в больницу. Узнав, что это сообщение не относилось ко мне, она не смогла скрыть своего облегчения. Рана Мэй оказалась глубже, чем можно было предположить. Главное, никак не могли остановить кровотечение. Поскольку в «К» практически не было пластических хирургов и рану зашивал обычный хирург, было понятно, что на её месте появится шрам. Родители Мэй не пришли. В качестве её опекунов пришли мужчина и женщина, оба азиатской внешности.

Я лежала на соседней с Мэй койке и видела, как они вошли после того, как мне поставили капельницу с успокоительным. Прежде чем подойти к Мэй, они поздоровались по всем правилам этикета. Они разговаривали с Мэй уважительно и вежливо. Они искренне интересовались состоянием девочки и прогнозами врачей, но, похоже, не любили её по-настоящему. В такой момент было бы сложно умышленно скрывать любовь, если бы она в принципе была. Для моего уха их корейский звучал как будто с акцентом. И тут наконец в моей голове сложилась вся картина целиком. Я молила только о том, чтобы в палату не вернулась мама, которая ненадолго отлучилась куда-то.

Первое, что сказала мама, столкнувшись с опекунами Мэй в приёмном покое, было: «That’s too bad». Так она выразила, что сожалеет о случившемся. Похоже, она умышленно выбирала не самое подходящее выражение в языке, когда надо было извиниться или выразить своё сожаление. Не знаю, поняли они или нет, что сказала мама. Они просто сидели и молчали. Я тоже ничего не говорила. Потому что не могла. Я притворилась спящей и подглядывала через едва приоткрытые веки. До меня доносились слова, которые я не могла толком разобрать, и никак не могла определить, какой национальности эти люди. Наконец я услышала чистую корейскую речь. Это говорила Мэй:

— Мы играли с друзьями, и я упала. Сама виновата.

И тут вклинилась моя мама:

— О, да вы корейцы, — сказала она ласковым тоном, который использовала только по острой необходимости.

Настоящее имя Мэй было Мэхви. Чан Мэхви родом из Корейской Народно-Демократической Республики, которую обычно называют «Северная Корея». Появившийся в приёмном покое врач сказал маме, что у меня очень плохое состояние здоровья. И предупредил, что если всё будет так продолжаться и дальше, то мой организм может пострадать от истощения. Мама не стала вступать в дискуссию с доктором и только ответила: «Понятно». Я поняла, что мама вообще не слушает, о чём говорит врач. Она была в ужасе от осознания, что я проделала дырку во лбу северокорейской девочки. А опекуны с той стороны были в ужасе от того, что вверенная им дочка высокопоставленного северокорейца подружилась с девочкой из Южной Кореи. Или нет. Может, я просто нафантазировала это всё себе.

На следующий день, прежде чем я ушла в школу, мама подозвала меня. Она сообщила, что специально попросила директора, и меня переведут в другой класс.

— А пока вообще не разговаривай с этой девочкой.

— Why not? — спросила я.

— Может, тебя вообще в другую школу перевести? — серьёзно, вопросом на вопрос, ответила мама. — Девочка из семьи высокопоставленного лица с той стороны. А ты не знала, учитывая, в какую даль ей пришлось уехать на обучение?

У мамы была удивительная способность строить разговор таким образом, что я никогда не могла признаться, что не знала того, чего не знала, и продолжала оставаться в неведении. Я в упор посмотрела на маму. Теперь, если мы обе были босиком, я была выше матери. Я заметила, как она выпрямилась и неистово потянулась вверх всем телом, чтобы не казаться ниже меня. Я подумала о бесчисленных разговорах на корейском, которые слышала от мамы. Надо было признать, что именно они сформировали меня. Но надо было отвечать.

— Нет.

Мамины глаза округлились, а я продолжила:

— Я не перейду в другой класс и не пойду в другую школу. Я останусь с Мэй.

Закончив говорить, я начала тереть грудную клетку с левой стороны, как это иногда делала мама. Как будто осколок стекла, блуждавший в её крови, без предупреждения передался мне и теперь циркулировал в моём теле.

Мэй в тот день не пришла в школу. Похоже, дыру во лбу так быстро не вылечишь. Впервые за долгое время я сама ела свой обед. Пресный и сухой, как лист бумаги. Я снова пожалела Мэй, которая с таким аппетитом поедала мой безвкусный обед.

— Ты в порядке? — спросила подошедшая ко мне Джесси по-английски.

— В порядке, — мужественно ответила я. Я хотела улыбнуться, но мышцы лица словно онемели, и я едва могла пошевелить ими. Через неделю Мэй всё ещё не появилась в школе. Миранда ни словом не обмолвилась о ситуации с Мэй. Похоже, её специально попросили избегать этой темы в моём присутствии. Теперь нас, само собой, стало девятеро в классе: Бен и Микки, Хлоя и Джесси, Джейми и Майкл, Николь и Джуди. И ещё я. Ватанаби Ли осталась одна.

Надо было что-то делать, пока не стало слишком поздно. Как-то вечером, когда дома никого не было, в небольшой комнатке, которую мы использовали как кладовую, я нашла несколько небольших картонных коробок. Это были коробки, которые мы сохранили после переезда. Я взяла самую маленькую из них и ушла к себе в комнату. Некоторое время я рассеянно смотрела в пустую коробку. Потом отодрала наклейку «Хрупкое» и слегка поскребла ножом оставшийся на коробке слой клея. Теперь это была самая обычная жёлтая картонная коробка. Я достала ожерелье из потайного места, о котором никто не знал, красиво упаковала его в цветную бумагу и положила внутрь коробки. Это было мамино ожерелье с бриллиантом в виде звезды. Всё это время, пока мама искала его, оно хранилось у меня. Я так решила. Мне ведь тоже хотелось, чтобы у меня было что-то, что останется со мной в неизменном виде и никуда не исчезнет. Письмо я написала на английском. «Спасибо за всё, Мэй! Мы ещё встретимся. Обязательно». Я прочно заклеила коробку скотчем. И держа её под под мышкой, села в такси. Я знала только, где находится жилой комплекс Мэй, но точного её адреса не знала. Комплекс выглядел дороже, чем тот, где жили мы, и казалось, его территорию хорошо охраняют. Мама бы обязательно фыркнула: «Ну да, мы же в «К», в конце концов!»

Я нашла офис управляющего и со слезами на глазах проговорила:

— Моя подруга перешла в другую школу, а я не успела отдать ей подарок. Эту коробку обязательно надо передать ей.

Мужчина, работавший в офисе, ответил, что не может сказать мне адрес, где живут граждане Северной Кореи, но может передать эту коробку сам.

Жители «К» и так в большинстве своём были приветливыми и отзывчивыми. А то, что я тронула его душу, значило, что говорила я абсолютно искренне.

 

Времена года успели сменить друг друга, прежде чем пришёл ответ от Мэй. Письмо пришло в школу, а на конверте аккуратными английскими буквами было написано моё имя. Само письмо было на корейском. «Обстоятельства вынудили меня ненадолго уехать. Я скучаю по «К» и скоро вернусь. И обязательно привезу с собой настоящие камушки для игры. Мэй». Она подписала письмо не «Мэхви», а «Мэй». Письмо, которое не смог бы прочесть никто в школе.

Вечером того дня я сидела на песчаном пляже и смотрела на море. Море, освещённое заходящим солнцем, было безгранично спокойным, словно поглотило собой весь мир. Солнце медленно опускалось за горизонт. Я прожила в «К» много месяцев, но здесь всегда был разгар лета. До самого конца здесь всегда будет бесконечное лето. Я всё ещё не знала, как будет «свинья» на местном языке. Теперь я была девочкой, у которой не было даже прозвища. Пока я размышляла о твёрдых, но хрупких вещах и о тех вещах, которые невозможно сломать, солнце окончательно село. В тёмном небе остался лишь круглый отблеск как напоминание о бывшем здесь солнце. Я знала, что мне надо задержаться здесь ещё чуть-чуть, как будто это помогло бы понять какие-то тайны. Я прищурилась, и небо стало ближе. Я подняла руки высоко над головой и хлопнула в ладоши.

Хлоп!

А потом ещё раз.

Хлоп!

За мгновение пронеслось двадцать лет. Я сидела в будущем, в котором осталась только полная тишина, я сидела до тех пор, пока не переплелась с окружавшей меня темнотой.