Важная информация
Новости Отзывы О нас Контакты Как сделать заказ Доставка Оплата Где купить +7 (953) 167-00-28

Хигути Итиё «Сверстники»

«Сверстники», Хигути Итиё

1

Двинешься по кругу — возле ворот тянут свои длинные ветви-руки ивы прощания;
вода во рву Черненых зубов[1] отражает огни третьих этажей, откуда доносятся голоса; день и ночь без устали снуют рикши; — сразу и не поймешь, с чего это так бурлит здесь жизнь; места эти принято называть «У храма Дайондзи», вроде бы со священной серьезностью, но здешние жители считают свой район веселым и оживленным; заверните за угол синтоистского святилища Мисима — никаких вам огромных зданий, так, десяток, может, дюжина приземистых домишек с покосившимися стрехами, в таком месте, говорят, торговле не процвести; приспущены занавески от дождя — перед ними режут бумагу на кусочки странной формы, пропитывают ее известью и, словно цветные шматки творога-тофу, вываренного в супе, наклеивают с исподу на бамбуковые шпажки — забавно все это; заняты не один или два дома, а все сплошь; как говорится, утром сушат, ночью пакуют, совсем недурной приработок; спросишь, чем, мол, вы все так заняты? — ответят недоуменно: неужто не знаете? в день Петуха месяца инея[2] в святилище из бережливого суеверия торговцы-скряги запасаются «медвежьей лапой-кумадэ»[3], эдакими благовещими грабельками, — вот истинные умельцы с той самой минуты, когда сосновые ветки, новогоднее украшение храмовых ворот, сбрасывают на землю, и принимаются за приработок; к лету их руки и ноги пропитываются краской, а доходы от побочного ремесла идут на покупку новогоднего платья; говорят, Великий Петух и Великое Пресветлое божество даруют процветание всем покупателям «медвежьей лапы», так что нам, изготовителям оберега, вроде и деться некуда от великой наживы, да только в округе что-то о богатеях ни слуху ни духу; многие здешние жители трудятся в веселом квартале; верные мужья, они прислуживают потаскушкам в дешевых борделях; с вечера, погромыхивая связками номерков, которые выдаются за оставленную у порога обувь, торопливо покидают дома в накинутых куртках-хаори[4], следом появляются их жены, чиркают огнивом, оберегая мужей, — не в последний ли раз? — промысел-то опасный, безвинные бедолаги, десятками полегли в чужих драках; как в последний раз, страшась навлечь на себя чужую злобу, еженощно уходят мужья рисковать жизнью в минуту опасности, словно на боевую вылазку в горы, — удивительно, не правда ли? и дочери тоже при деле: та — девочкой-служкой у высокочтимой куртизанки-ойран[5], эта — у другой ойран провожатой, сопутствует ей в каком-нибудь из семи чайных домиков, до ворот и обратно; семенят они, воздев фонарь с названием заведения, и что с ними станет, когда они кончат курс обучения? покуда обязанности эти им не в тягость, они словно на сцене танцуют, но однажды глянешь — и они уже немолоды, перед тобой тридцатилетние красотки, щегольски разодетые в красные, светло-желто-полосатые верхние одежды, темно-синие носки; они торопятся, дробно перестукивают деревянными сандалетами — скамеечками-гэта, под мышкой небольшие свертки, их без труда узнают даже те, кто ни о чем подобном и не слыхал; заказы от обитательниц чайных домиков поступают с черного хода, куда ведут хлипкие разводные мостики, вкруговую бежать долго, вот и оставляют принесенное прямо тут, стуком сандалет подавая сигнал — в округе их зовут портнишками, они обшивают куртизанок; вообще-то говоря, здесь не в обычае молодухи с тщательно повязанным поясом-оби, хорошо, если в тридцать лет можно облачиться в одежду из ткани с глянувшимся рисунком да оставить пояс незавязанным, просто обернуть его несколько раз широким концом вокруг талии; зато иной раз зажмуришься при виде пятнадцатилетней барышни с вызывающим гримом и всем прикладом уличной шлюхи вплоть до «китайских фонариков»[6] — такой уж тут район, ничего не попишешь; вчера еще в заведении у реки была она у всех на слуху, словно Мурасаки из «Повести о Гэндзи»[7], а нынче с местными бандитами дружбу водит, открыла какую-нибудь ночную забегаловку, хотя нет для того ни умения, ни везения, так что вскоре один, как говорится, птичий скелет остается, весь достаток проеден, и опять с видом добродетельной супруги возвращается в родное гнездо, а там такие в цене, не чета первачкам неопытным; — как тут детишкам не напитаться пороком? — вот в разгар осеннего праздника девятой луны, «Скороспешного»[8], когда гейши шествуют по городу, они глазеют на главную улицу, иначе сказать, лихо постигают науку — глядь, уже и Рохати-паяцу подражают или пантомиму клоуна Эйки разыгрывают, такой схватчивости да умелости матушка самого Мэн-цзы[9] подивилась бы; похвалы их ловкости сыплются отовсюду, кружат им головы, чуть не тем же вечером они не без нахальства идут по другому кругу, в семь-восемь лет недуг обостряется, уже и платок по-бандитски мотается на плечах, гнусаво выпеваются непристойные куплеты — это-то и пугает в таких не по годам развитых ребятишках, — а то в школьной песне вместо припева заведут потаскушечье «стук-постук деревянные дощечки» или на спортивном чемпионате предпочтут напевы гейш хоровому пению; учатся они с натугой, но учителей почитают, особо таких, кто на них в местной начальной школе Икуэйся сил не жалеет; школа эта частная, но учеников в нее набивается до тысячи, под низкими потолками классных комнат давятся в тесноте, учителя пользуются широкой известностью, вообще, если кто-то говорил «школа», то понятно, что речь именно об этой, здешней; по дороге домой ученики орут, бывало, сыну фонарщика — твой папаша заседает в чайном домике у подъемного моста! — такое вот всеведение улицы, которая знает обо всем, ничему не учась, вплоть до — в подражание пожарным — акробатических фокусов на бамбуковых лестницах, немудрено, что то и дело слышатся в ответ на их дерзости слабые укоризны, вроде — ах, опять поломали бамбуковые острия по верху забора — защиту от воров! вот сын подпольного стряпчего — «Папаша твой — конь с кошельком!» — дразнят его, и нежный румянец заливает лицо, детское сердце не в силах смириться с отцовым прозванием; еще есть так называемые сынки, чьи любящие семьи обитают в отдельных домах, они бахвалятся своим процветанием, самый их вид — форменные с кисточкой фуражки дорогой школы, вполне естественно сидящая европейская одежда — поистине блистателен, забавно видеть, как некоторые пресмыкаются перед ними: «барчук, барчук»; один из многих по имени Синнё из храма Рюгэдзи — вряд ли его ныне такие густые черные волосы сохранят через несколько лет свою пышность, а рукава его одежды не станут ли цвета туши; будет ли монашеский путь его собственным выбором или принудит его к тому ученость, доставшаяся в наследство от отца-священника? от природы тихий ребенок, слывший среди друзей недотепой, за что и дразнили его без устали: бывало, привяжут веревкой дохлую кошку и зашвырнут к нему с криками: «Твоя служба — читай отходную!», — но это давно в прошлом, теперь ни один ученик в школе и не пытается взглянуть на него свысока; ему уже пятнадцать, он среднего роста, голова приплюснута, точно каштан, и хотя фамилия его Фудзимото Нобуюки до крайности простонародная, в его поведении есть что-то от ученика Будды Шакьямуни.

2

Праздник святилища Сэндзоку приходится на двадцатый день восьмой луны; огромные праздничные повозки даси[10] красуются по всем кварталам, поднимаются на дамбу; парни должны слиться духом и силой и вступить в «веселый квартал»; глаз да глаз нужен за теми, кто помоложе, но уже нахватались разных познаний; понятно — у каждой команды одинаковые летние кимоно, но команды уговариваются, у всякой — одежда на свой вкус; послушать разговоры подростков — диву даешься от их наглости; главарем у этих ребятишек-громил из, как они сами называют, банды боковых улочек — шестнадцатилетний Тё, сын старшины пожарников; после «Скороспешного» праздника, когда ему довелось вместо отца выступать в процессии пожарников с железным багром, он стал здорово нос задирать, пояс носит не иначе как на бедрах, безмерно заносчив, всех раздражает, «понятное дело, сынок старшины», — злобно шипели жены пожарников мужьям; впрочем, его кичливость — как, мол, я велик! — и для сынка старшины чрезмерна, ни с чем не сообразна; Сётаро из дома Танака, живущий в парадной части квартала, на три года моложе меня; в семье водятся деньжата, да и парень он симпатичный — вот это враг Тёкити, к которому не питают ненависти; я-то в частной школе, а он — в лучшей муниципальной, но песенки у нас одни и те же, только Сётаро корчит из себя вельможу; в прошлом и позапрошлом году всех опережали парни — его ближайшие дружки; по части праздничных затей они нас здорово превосходили, мы им проигрывали вчистую, и нынче у нас возник собственный план; уступи мы и в этом году, все эти фразочки типа «да ты знаешь, кто я? Я Тёкити с боковой улицы», внушительные и убедительные, превратятся в пустой звук; нам даже не удалось во время состязания на пруду Бэнтэн собрать нужное число людей; сила вроде на нашей стороне, но этот невозмутимый парень из семейства Танака ухитряется всех обскакать, прямо кошмар какой-то, все-таки первый ученик в школе, а тут еще двое наших с боковых улиц, Тарокити и Сангоро, — вот досада! — тайно переметнулись к соперникам; праздник наступал послезавтра, и нашу команду, казалось, снова поджидало поражение; в безумстве отчаянья я был готов на все — лишиться глаза, ноги, только бы как следует врезать Танаке по морде этому Сётаро; мы бы не проиграли, перетяни я на нашу сторону Уси, сына рикши, Буна, чья семья промышляет изготовлением бумажных шнуров для причесок, да Ясукэ-кукольника; заполучить бы еще Фудзимото — у него башка здорово варит.

Восемнадцатого, еще до сумерек, отмахиваясь от назойливых москитов, забивавших глаза и рот, он миновал заросли бамбука в фасадной части сада храма Рюгэдзи и неторопливо вошел в комнату Нобу, поинтересовавшись, на месте ли тот.

«Меня считают шалопаем, верно, так оно и есть, только знать такое — радости мало; слушай, Нобу, в том году малыш из шайки Сётаро начал с того, что схлестнулся с моим младшим братом, размахавшись этим праздничным фонарем на шесте, и зачем было ломать ребенку его фонарик? потом он и его дружки кинулись врассыпную, это говорил один парень с боковой улицы, который видел это; и тот дюжий пацан из лавки рисовых колобков по кличке Осел — все из себя взрослого корчит! — принялся меня поносить, мол, задаешься, мол, что у него папаша — старшина, а сам-то — хвост на заднице, поросячий хвост; а я в процессии шествовал к божеству Сэндзоку, когда услыхал такое, вслух пообещал тотчас поквитаться с обидчиком, но старшина донес отцу, и вечером мне эта стычка еще и слезами отлилась. А за год до того — помнишь? — ребята из первого квартала устраивали в писчебумажной лавке смешное представление кёгэн[11] — „Тябан“ или еще какой, я заглянул посмотреть, так они меня нахально высмеивать стали, в смысле, разве у вас на задворках своих развлечений не хватает, ничего не можете придумать; зато к Сётаро они относились как к важной шишке, я это накрепко запомнил; мне плевать, что он деньгами набит, — папаша-то его бывшим гейшам в рост дает, обирает их; всем будет лучше, если я ему крепко начищу морду, в этом году на празднике заставлю его ответить за мое прошлогоднее унижение, чего бы мне это ни стоило, оттянусь всласть; знаю, Нобу, все такое тебе не по душе, но прошу, будь другом, поддержи меня, нужно ведь смыть позор с нашей компании, с наших задворков; давай вместе схватимся с Сётаро, больно уж он зазнался — даже пением кичится, мол, наши песни самые подлинные; когда меня обзывают „увальнем из муниципальной“, не думай, они и тебя задевают, ты ведь мой однокашник, только помоложе; вот бы взялся помочь, понес бы на праздник главную гирлянду фонарей на шесте; поверь, я прямо до сердца уязвлен, проиграем на этот раз — мне конец», — он и вправду чувствовал глубокую обиду, его широкие плечи подрагивали: «Но я вовсе не силач». — «Неважно!» — «Мне не сладить с тяжеленной гирляндой на шесте». — «Просто держи ее, раскачивать не надо». — «Но и со мной можно проиграть...» — «Можно. Только ты выбрось это из головы, не думай о проигрыше. Просто будь со мной, и я смогу гордиться, что ты — в команде боковых улиц, настрой совсем другой появится; я-то не больно умом быстр, а ты у нас ученый хоть куда, если те примутся меня замысловато по-китайски дразнить, сможешь им тем же ответить; честно, я так рад, что ты согласен, у нас словно тысяча народа прибыла; спасибо, Нобу!» — произнес он с непривычной лаской в голосе.

Эти подростки — один — сын мастерового, подпоясанный детским поясом в три сяку[12], обутый в соломенные сандалии, другой — одетый сходно со священником в темно-синюю с зеленым отливом и золотой нитью куртку-хаори с лиловым мужским поясом, — казались совершенно непохожими, словно уток и основа. Они часто ссорились; родители Нобу благоволили Тёкити, помня, что первый свой новорожденный крик тот издал в храмовом преддверии; оба ходили в здешнюю муниципальную школу и не выносили, когда ругали их школу за то, что она частная; сердце сжималось при мысли, что у Тёкити не было искренних сторонников, его с детства не слишком любили и мало уважали, парни из квартала поддерживали так, по привычке; проиграй он снова, грех ляжет на Нобу из дома Танака, да и чувство долга мешало ему отказать другу в просьбе: «Ладно, считай, я с тобой, твердо и без обмана, но лучше не драться, всякое случается...» — «Если что, я этого Сётаро одной левой... А про малосилье наше — забудем!» Прежние размолвки отошли в прошлое; Нобу достал из ящика похвастаться подарок из Киото — малый меч Кокадзи, «режет что надо!», и на лице Тёкити отразилось: «да, этим лучше не размахивать попусту».

3

Волосы ее, достающие, когда распущены, до пят, сейчас тяжелым узлом покоились на затылке, а спереди были уложены в плотный высокий валик — такая прическа носила устрашающее название сягума — «красный медведь», но считалась весьма модной среди высокородных барышень; белокожая, с точеным носиком, рот, пожалуй, маловат, что, впрочем, ее не портило, она мало напоминала образцовую красавицу, если разбирать ее черты одну за другой, но в ее голосе слышалась звонкая свежесть, взгляд, обращенный к людям, излучал тепло, а гибкий стан придавал ее позам привлекательную живость — глядеть на нее было радостно и приятно; молодые посетители веселого квартала поговаривали, что не прочь бы увидать ее года эдак через три, облаченную уже в просторное летнее кимоно цвета хурмы с птицами и бабочками, с широким под грудью поясом из плотного черного атласа в белую крапинку, называемого «день и ночь», обутую в высоченные даже по здешним меркам лакированные скамеечки-сандалии гэта; звалась она Мидори из Дайкокуя, родилась на Кисю, отчего говорила чуть необычно, странно произнося слова, что, впрочем, тоже казалось очаровательным, но пуще всего привлекал людей ее поистине золотой нрав; не стоит дивиться странной для малышки увесистости ее детского кошелька — старшая сестра достигла высокого положения в древнейшем ремесле, управительница заведения, мамка яритэ, и служки при важных гейшах, лебезя перед успешливой товаркой, задаривали ее младшую сестренку деньгами: «купи себе красивую куклу» или «вот тебе на мячик»; это вошло в привычку, и девочке даже в голову не приходило благодарить за такое, она с легкостью поворачивалась и одаривала всех двадцать одноклассниц резиновыми мячиками; она благодетельствовала знакомую продавщицу в писчебумажной лавке, скупая залежавшиеся игрушки; подобное каждодневное и ежевечернее мотовство девочке вовсе не по годам и не к лицу: известно, к чему оно приводит, но родители смотрели на все сквозь пальцы и почему-то не бранили дочь; странно, что с подобным баловством мирился владелец заведения; когда-то именно он купил и привез сюда старшую сестру, и вышло так, что следом и отец с матерью да младшая дочь облачились в дорожное платье и двинулись в наши края, рассчитывая разжиться деньгами; теперь они состоят домоправителями у местного начальника, мать обшивает гейш, а отец ведет счета третьесортного «веселого дома»; они отправили Мидори в школу, где она обучилась музыке и шитью; время после школы целиком принадлежит самой Мидори, и она делит его между комнатой сестры в заведении и улицей; дни напролет она внимает звукам сямисэна и голосу барабана, любуется изящными гейшами в лиловых и ярко-красных нарядах; поначалу девочки с улицы, к ее досаде, насмехались над ней, «новенькой» в их веселом квартале, «деревенщиной» по-ихнему, будто бы она носит с кимоно на легкой подкладке неподходящий воротничок цвета глицинии; тогда она три дня и три ночи рыдала не переставая; теперь она сама вдоволь насмешничает над всеми по поводу неотесанности, редко кто находится ответить на ее язвительные шуточки; друзья-приятели давно уже нудили, что двадцатого, мол, праздник и они должны придумать что-то необычное, какую-нибудь штуку учудить; «пусть каждый придумает что-то свое, а потом все вместе выберем лучшее, я заплачу любые деньги, если потребуется», — заявила она, в своей безграничной широте отметая все препятствия, — королева-благодетельница детской компании не в пример взрослым щедра и решительна; «давайте сыграем веселый фарс, найдем лавочку, чтобы прохожим с улицы нас видно было» — «дурак ты, уж лучше сладить священный паланкин, украсить его изнутри, как в Кабата, вот будет здорово! тяжело, конечно, но мы стерпим»; «Яттёи-яттёи»[13], — беззаботно пел какой-то паренек, обвязав голову полотенцем; «а мы, значит, не у дел» — «вы думаете, Мидори прямо жутко интересно смотреть на вашу шумную суету» — «да мы хотим для тебя что-нибудь интересное сделать»; несколько девчонок намекнули, что не будут участвовать в празднике, собираются в театр Токивадза; Сётаро повел из стороны в сторону своими красивыми глазами: «А не устроить ли нам сеанс волшебного фонаря? Кое-что из необходимого есть у меня дома, Мидори докупит остальное. Соберемся в писчебумажной лавке, я стану показывать картинки, а Сангоро выступит рассказчиком; как тебе, Мидори, здорово, а? Малыш Сан говорит — обхохочешься, можно и его самого через фонарь показать»; на том и порешили; Сётаро тотчас принялся носиться, как посоленный, добывая нужные приспособления; к утру слух о затее достиг «задворочных».

4

Бил барабан; он грохотал и там, где в обычные дни непрерывно звучал вездесущий
сямисэн, а в праздник-то тем более; такого шума целый год не бывает, вот только в день Петуха; до чего же забавно наблюдать за состязанием соседних святилищ Мисима и Онотэру! команды из Ёкомоти и приречных кварталов — все в одеждах из хлопка маока с иероглифом — командной эмблемой; ворчуны жалуются: мол, нынче все хуже, чем было в прошлом году; участники кичатся друг перед другом шириной крашенных в желтый цвет лент для подвязки рукавов; детишки без устали охотятся за новыми игрушками — здесь и куклы Дарума[14], совы, собаки из папье-маше — иные уже насобирали до дюжины; вот они побежали куда-то — замелькали белые носочки, зазвенели у них за спиной большие и малые колокольцы; Сётаро из Танака сторонился толпы; его бледно-желтая в красную полоску форменная курточка с эмблемой фирмы на лацканах, темно-синий рабочий фартук и белая повязка с узлом на затылке при внимательном взгляде сильно отличались от одежды окружающих — чего стоили бледно-желтый с голубым пояс, высшей выделки и окраски шелковый креп тиримэн, яркие эмблемы; цветок из праздничной гирлянды, украшавшей повозку даси, он воткнул сзади в узел головной повязки; его деревянные сандалии с ремешком исправно отбивали заданный праздничный ритм, но сам он не присоединялся ни к одной из свистящих флейтами и гремящих барабанами музыкальных команд; вечернее празднество текло без неожиданностей; и в этот вечер единственного в году дня двенадцать ребят собрались в писчебумажной лавке, только Мидори опаздывала, видно, прихорашивалась, и Сётаро, поджидая ее, то и дело нетерпеливо бегал за ворота, волнуясь, что ее еще нет: «Сходи-ка за ней, Сангоро! Бывал в Дайкокуя? Ты просто из садика позови „Мидори!“ — она услышит, поторопи ее». — «Ладно! Ты только мой фонарь посторожи, а то чуть отойдешь, свечку и свистнут». — «Что за жадина! — возмутился его младший товарищ. — Давно бы сбегал уже!» — «Вмиг обернусь, что твой Дзиродзаэмон[15], мужик из Сано!» — «Смотрите все! Среди нас — бог-Быстробег Идатэн[16]!» — закричали все.

Девочки дружно смеялись, глядя на его уморительную косо летящую побежку; низкорослый, с короткой шеей и молотообразной головой, шишковатым лбом и приплюснутым носом, он до смешного походил на скалящегося каменного привратного льва, недаром его прозвали Сангоро — Зубы Торчком; смуглый до черноты, всегда на все согласный, он отличался чудесным выражением лица, радостным, приветливым блеском глаз, по-настоящему шутовским, и обаятельными ямочками на щеках, брови смешно топорщились домиком — ни дать ни взять лукавая маска круглолицей бабенки — это было так забавно! поистине безгрешное дитя нищеты: одетый в тесную с узкими рукавами из бумажного крепа ава курточку, он сообщил приятелю, что просто не успел подобрать подходящее праздничное платье; его отец, чтобы прокормить шестерых детей (Сангоро — старший), впрягся в повозку рикши; стоял он вроде бы на бойком месте, возле переднего квартала из пятидесяти чайных домиков, где, казалось, от пассажиров отбоя не будет, но почему-то его попытки тайно подзаработать, таская коляску, терпели неудачу. С позапрошлого года, когда Сангоро сравнялось тринадцать, он, как отцов первейший помощник, начал было служить в печатне, что в квартале Намики, но ему, лодырю, работа дней за десять прискучила; потом он нигде больше месяца не удерживался; с ноября по весну он подрабатывал изготовлением принадлежностей для новогодней игры в волан[17], летом помогал в госпитальной лавке, торгующей льдом, научился зазывать покупателей, умел поладить с хозяином; с прошлого «Скороспешного» праздника, когда он тащил повозку, друзья затаили против него и прозвали Задворочным Маннэнтё[18], так эта кличка к нему и прилипла; Сангоро водился с трущобными плутами, и его за то никто не осуждал; дом Танака не раз выручал их, к нему с великой благодарностью относились и родители, и дети; размер ежедневного взноса мог меняться, но процент бывал неизменно высоким, но без ссуды все равно не прожить, так что никто не брался ненавидеть «хозяина денег»; мне и в голову не приходило отказываться, когда доносилось: «Сангоро, выходи гулять!» — я родился на задворках, воспитывался на задворках, обитая при храме Рюгэдзи; хозяином нашего дома был отец Тёкити, оттого-то я и не бунтовал против своего приятеля; он, вопреки злобным взглядам, просто делал, что ему велели, хотя и мучился от стыда. Сёта ждал в писчебумажной лавке и от скуки тихонько напевал «Тайную тропинку любви»[19]; хозяйка засмеялась: «Ого, с тобой надо ухо востро держать», а у мальчика залились краской уши, чтобы скрыть смущение, громко крикнул: «А ну пошли все!» и бросился бежать к выходу; но тут у дверей он услыхал: «Сёта, почему не идешь ужинать? Тебя не дозовешься, совсем заигрался, можно и потом вам поиграть, благодарю за услугу», — это бабушка любезно кивнула хозяйке; с бабушкой не поспоришь, и Сёта под конвоем побрел домой, грустя от внезапного одиночества; казалось бы, ушел один человек, но даже взрослые с печалью ощутили отсутствие этого ребенка: он не устраивал шумной возни, не откалывал уморительные шутки вроде малыша Сана, но в нем жила редкая для мальчика из богатой семьи приязнь к окружающим; «Заметили, до чего противная эта старуха Танака — уже за шестьдесят, спасибо, недавно пудриться перестала, но волосы узлом, точно у молодухи, а голос прямо кошачий; через покойника перешагнет — не дрогнет, а сама помрет — все свои денежки с собой в могилу прихватит! А нас, похоже, ее власть совсем к земле пригнула». — «Небось сама о такой власти мечтаешь, а?» — «Говорят, она самые большие „веселые дома“ в нашем квартале деньгами ссужает...» — уличные сплетницы на все лады пересуживали чужой достаток.

5

В полночь горько, наверное, сидеть одной возле жаркой жаровни, летним вечером задувал прохладный ветерок; в ванной Мидори смыла с себя дневную жару и теперь прихорашивалась перед высоким, в рост, зеркалом; к ее короткой прическе сама матушка руки приложила, а нынче заботливо оглядывала ее, приговаривая: «Доченька ты наша, красавица», потом указала: «Шею следует обильней напудрить, маловато пудры»; холодного тона светло-голубое платье (ткань окрашена в красильне Томосэн), бело-светло-палевый с золотой нитью высокий, валиком, подогнан по ширине — теперь она ждала, пока подберут подходящую обувь — деревянные скамеечки-гэта, чтобы разгуливать по камням сада, а Сангоро, изнывая, — «Ну, давай, давай же скорее!» — вышагивал по семь раз вокруг ограды, уже и не сдерживая зевоты, прихлопывая на шее и на лбу знаменитых местных комаров; он уже совсем истомился, когда наконец появилась Мидори со словами: «А вот и я!» — он схватил ее за рукав, и они молча припустили со всех ног, но у девочки перехватило от бега дыхание, грудь защемило, и она выговорила с обидой: «Раз такая спешка, то я даже не знаю, беги один», — Сангоро оставил ее и ринулся вперед, а когда примчался в лавку, то выяснилось, что Сётаро ужинает; «Да-а, невесело, совсем невесело, без него мы не можем начать смотреть волшебный фонарь, пока он не пришел. Тетушка, а в вашей лавке продаются всякие мудреные дощечки[20]? „Шестнадцать Мусаси“ — что-то вроде этого подойдет»; Мидори загрустила, не умея сидеть без дела, но тут же одолжила ножницы и принялась вырезывать бумажных кукол; мальчишки во главе с Сангоро повторяли только что придуманную песенку — «Во всем Северном квартале фонари позажигали — так и светятся под стрехами домов; Пять кварталов в оживлении ожидают представленья...», — ребячий хор звучал забавно, у них у всех хорошая память, поэтому песню пели с теми же жестами и в том же ритме, что и в прошлом и в позапрошлом году; дети увлеклись и все вдесятером так горланили, что прохожие начали обращать на них внимание, интересуясь, что это происходит? «Сангоро здесь? Быстро сюда!» — крикнул тот самый Бундзи, из лавки изготовителя шнурков для волос, — «В чем дело?» — отозвался мальчик, проворно переступая порог, — «Предателем, значит, стал? Наш район боковых улиц вздумал позорить? Да ты знаешь, кто я? Я — Тёкити! Брось свои фокусы, не то пожалеешь, враз кости переломаю!» — тот, совершенно ошеломленный, попытался бежать, но был схвачен за ворот, послышались возгласы задворочных: «Бить Сангоро смертным боем! Сёта тащите сюда! Не упустите этих мозгляков! Осел — Сладкий колобок улизнуть собрался! Пусть не думает, что сможет сбежать!» — шум вскипал, как морской прилив, со стрехи дома сорвался и упал, разрываясь, бумажный фонарь; голосила хозяйка: «Ой, осторожно, фонарь! Прекратите драку возле лавки!» — но ее никто не слушал; толпа в четырнадцать-пятнадцать парней — у каждого на голове повязка из свитого жгутом полотенца, размахивают праздничными фонарями на шестах — бушевала, круша все вокруг, нагло, не разуваясь, врывалась в двери; они искали своего главного врага, Сёта, но того нигде не было; «Где он? куда подевался? Спрятался? Говори, говори, а запираешься, так получишь сполна!» — они окружили Сангоро, били его, пинали, так что к ним сквозь толпу, разнимающую драчунов, бросилась Мидори: «Чем же малыш Сан виноват?! Собрались драться с Сёта — ну и деритесь, он вовсе не спрятался, его и не было, мы здесь играем, не смейте и носа сюда совать! Какой ты мерзкий, Тёкити! Зачем маленьких бьешь?! Сладил, да? А ты меня попробуй ударь, ну, давай же, давай! Да пустите, пустите!» — ярилась она, силясь вырваться из рук тетушки-хозяйки; «Ах ты шлюха, мне плевать на тебя, по сестриной дорожке пошла, голытьба, вот, вот чего ты заслуживаешь!» — Тёкити, на которого сзади напирали дружки, схватил соломенную сандалию, испачканную в грязи, и не целясь швырнул в Мидори, угодив ей точнехонько в лоб; — «Осторожно, он зашибет тебя!» — вопила хозяйка; — «Поделом, поделом! С нами Фудзимото из Рюгэдзи! Попробуй отомсти! А вы — бессильные ничтожества! Слабаки! Безвольные трусы! Вернемся, подстережем вас и всех разом накроем, только посмейте в темноте в боковые улицы заявиться!!» — они бросили Сангоро лежать на пороге, тут послышались шаги, кто-то вроде бы побежал за полицией; когда крикнули «а ну-ка!», Усимацу, Бундзи и остальные метнулись со всех ног врассыпную, согнувшись в три погибели, стремились укрыться на проходных грунтовых тропинках на задах; «Гады, гады, гады, эй, вы, Тёкити, Бундзи, Усимацу! Почему вы не убили меня, просто не убили?! Я — Сангоро, почему бы меня не убить? Тогда мой призрак преследовал бы вас до конца дней! Ты еще попомнишь меня, Тёкити!» — слезы потекли градом, пузырились, словно бы закипая; потом он горько разрыдался; видимо, его и боль мучила; куртка в нескольких местах была растерзана, спина и зад заляпаны грязью; хозяйка попыталась было остановить драку, но где ей сладить с такой свирепой схваткой; хозяйка лавки бросилась поднимать его, пыталась стряхнуть грязь с одежды, повторяла: «Ну, потерпи, забудь обо всем, их вон сколько было, силища, куда нам против них, тут и взрослые ничего не смогли бы поделать; счастье, что без крови обошлось, но домой сейчас тебе нельзя, еще подкараулят по дороге, пусть полицейский тебя проводит, нам спокойнее будет, он уже здесь, вот удача; ах-ах, у нас тут вот сейчас такое случилось, такое!» — она уже обращалась к полисмену, и тот, выполняя свой профессиональный долг, протянул руку Сангоро, собираясь отвести его домой; «Нет-нет», — стесняясь, ответил тот, — «Не волнуйся, я просто провожу тебя! И бояться не надо, доведу тебя до дому», — он улыбнулся и ласково потрепал мальчика по волосам, а тот только голову втягивал в плечи; «Скажете о драке, отец станет браниться, домом-то нашим старшина пожарных владеет, ну, Оя, отец этого Тёкити, вот плохо-то будет». — «Ладно, доведу тебя до двери, говорить ничего не буду, чтобы тебя не ругали», — и он пошел провожать Сангоро; все вздохнули с облегчением, провожая их глазами, потом что-то произошло, у поворота к боковой улице, на углу, мальчик вырвал свою руку у полицейского и бросился наутек.

6

Такое случалось редко, не чаще, чем снег при палящем солнце, — Мидори не хотелось в школу и настроение было препаршивым; — «обычного завтрака не хочется? может, заказать какие-нибудь изысканные суси? на простуду-то не похоже, жара нет, видно, просто напереживалась; мама нынче утром сходит за тебя в святилище Таро, а тебя освобождаю, как пострадавшую» — «нет-нет, мне непременно нужно самой попросить о сестрином процветании, не успокоюсь душой, если не схожу, дай мне только на храмовое пожертвование, я скоро вернусь», — и она ушла; в храме Таро Инари[21] в Накатамбо звякнула колокольчиком «пасть крокодила»[22], соединила ладони, придумывая, за что бы вознести молитву? она подходила к святилищу и возвращалась, бродила, склонив голову, по тропинке, ее заметили и окликнули издалека; подбежал Сёта, дернул за рукав, выпалил: «Мидори, извини за вчерашнее». — «О чем ты? Не тревожься». — «Они ведь меня ненавидят, я их враг, а меня бабушка позвала, пришлось уйти, а то бы Сангоро так сильно не досталось, утром я был у него, он рыдает, он прямо вне себя, знаешь, как я злюсь, узнав, что Тёкити в тебя сандалию швырнул, да, так? — это даже для такого негодяя слишком! Поверь, Мидори, я бы ни за что не ушел, если б знал, а так — еду-то я мигом проглотил, собрался возвращаться, да бабушка затеяла ванну принимать, велела мне дома сидеть, тут у вас все, видать, и произошло, свара-то», — он оправдывался, будто и в самом деле был виноват; — «Больно?» — он посмотрел вверх на ее лоб, Мидори рассмеялась: «Пустяки, разве это рана! Только знаешь, Сё, об этом никто не должен знать, если кто-то скажет, что Тёкити швырнул в меня сандалию, ужас что будет. Мать прознает — мне жутко попадет, родители-то меня пальцем никогда не тронули, а тут какой-то негодяй Тёкити грязной обувкой в меня прямо в лоб мне бросает, пинается...» — она отвернулась, лицо ее было жалким. «Ты прости меня, правда, все говорят, что я виноват, мне не пережить, если ты злиться станешь! Давай все обсудим», — они стояли у задней калитки дома Сёта. «Мидори, хочешь, зайдем ко мне. Никого нет, бабушка, верно, ежедневную дань собирает, так грустно одному, покажу тебе „парчовые картинки“, помнишь, я рассказывал, у меня их много, зайдем, а», — он тянул ее за рукав, не уходил; Мидори молча кивнула; в сад вела плетеная калитка на петлях, выстроились рядами изящные молоденькие деревья в кадках, с крыши свисали пучки папоротника, видно сохраненные Сёта со дня лошади; сторонний человек вряд ли полюбопытствовал бы заглянуть сюда, но все местные знали, что это — самый богатый дом в квартале, что живет в нем бабушка с внуком; на дверях устроены разнообразные замки и запоры для устрашения незваных гостей, но, хотя обитатели соседних одноэтажных домиков любили заглянуть сюда в отсутствие хозяев, на взлом, конечно же, никогда и никто не решался; Сёта шел первым, отыскивая в доме удобное местечко, чтобы нежарко и ветерок продувал: «Проходи, пожалуйста», — он заботливо протянул ей веер — такая предупредительность не по годам забавна была в тринадцатилетнем подростке; он принялся показывать ей «парчовые картины»[23], с незапамятных времен хранившиеся в доме, и радовался, если какая-то ей нравилась; «а вот, смотри, старинные ракетки для игры в волан, они достались моей маме, когда она в одной старинной усадьбе служила, смешные, правда? вот эта большая, и лица на нынешние не похожи, да? вот бы мама была жива... он умерла, когда мне было три года, отец насовсем вернулся в свою деревню, теперь у меня только бабушка осталась, я тебе завидую...» — о родителях разговор зашел как-то невольно; «эй, картины не намочи, ты же мужчина, тебе слезы не к лицу», — укорила его Мидори, — «верно, я духом слаб, частенько разное такое на память приходит, сейчас еще ничего, а в лунные вечера зимой, когда я кружу по Тамати, собирая с должников деньги, меня не раз тянуло плакать, особенно на набережной... нет, просто от холода я бы не стал слезы лить; почему? — не знаю, какие-то мысли лезут в голову; да-да, с прошлого года мне приходится долги собирать, бабушка состарилась, а в наших местах по вечерам неспокойно, да глаза у нее побаливают, ей трудновато бывает поставить печать на расписку; раньше на нас несколько человек работали, но бабушка говорит, что они нас за дураков держали, видят, старуха с ребенком. Значит, можно отлынивать; вот подрасту, залоговую лавку откроем, пускай и не точно такую, как в старину, но с вывеской — „Контора Танака“, то-то будет радость; те, кто ее не знает, говорят, что бабушка скопидомка, но она просто экономная, для меня копит деньги; там, где я собираю долги, много жалких людишек, они, небось, о бабушке плохо отзываются, как подумаю об этом, так слезами заливаюсь, я — слабак, пошел сегодня утром проведать Сангоро, у него все тело болело, но чтобы отец ни о чем не узнал, работает, как ни в чем не бывало; когда я это увидел, то просто рот открыл; смешно, когда мужчина плачет, да? — эти безмозглые овощи из боковых улиц хотели его унизить», — он вдруг покраснел, словно застыдился собственной слабости, — что за бессердечие! — их взгляды встретились, в них светилась взаимная приязнь; «тебе очень шел праздничный наряд, мне даже завидно стало, в такой одежде я бы и мужчиной побыть не отказалась; ты был лучше всех», — похвалила его Мидори; «Я? да какое там! вот ты и в самом деле выглядела потрясающе! все признали, что красивее самой Оомаки из „веселого квартала“, будь ты моей старшей сестрой, мне было бы приятно показаться с тобой на людях, куда угодно пошел бы с тобой и гордился бы, гордился... но что поделать, нет у меня братьев и сестер... послушай, Мидори, а давай сфотографируемся вдвоем! я оденусь, как был на празднике, ты облачишься в легкое кимоно со светлыми полосами дивного покроя, сниматься пойдем в фотографию Като в Суйдодзири; кое-кто в Рюгэдзи обзавидуется! да-да, и злиться будет аж до посинения, но он ведь у нас „вареная печень“ — сдержанный господин, так что и не покраснеет, может, даже посмеется, ну и пусть, мне все равно; если сделать большую фотографию, то ее могут и в витрине выставить... ну, как моя идея? у тебя мрачное лицо, ты что, против?» — его упреки звучали смешно; — «если меня снимут с таким мрачным лицом, сам же меня и возненавидишь», — пошутила Мидори и рассмеялась; в ее смехе была прелестная нотка, она явно развеселилась.

Постепенно истаивала утренняя свежесть; солнце пригревало; «Сёта, приходи вечером ко мне играть, будем фонарики по воде пускать, рыбу половим, на пруду сделали новые мостки, теперь совсем не страшно», — небрежно сказала девочка; Сёта почувствовал себя на седьмом небе и, провожая Мидори, только и думал, какая она красивая.

7

Синнё из Рюгэдзи и Мидори из Дайкокуя ходили в одну школу Икуэйся; в конце минувшего апреля, когда уже осыпались лепестки сакуры, а в тени свежей листвы показались цветы глицинии, на равнине Мидзуноя устроили большие весенние спортивные состязания — перетягивали канат, играли в мяч, прыгали через веревочку; все до того увлеклись, что не заметили, как долгий день стал клониться к закату; тогда-то это и произошло с Нобу, странно, обычно он — воплощенная выдержка, а тут споткнулся о длинный корень сосны возле пруда, рухнул ничком прямо руками вперед в красную грязь, испачкав низ рукавов куртки-хаори; Мидори случилась рядом, не утерпела и протянула ему свой платок алого шелка — «вот, вытрись», — проявляя заботу; кое-кто из мальчишек, кто давно сгорал от ревности, сразу все заприметили: «Гляди-ка, Фудзимото — сын священника, а как с барышней болтает, забавно, правда, как он благодарит ее? небось, Мидори выйдет за него, станет матушкой-настоятельницей, все будут ее называть Дайкоку сама — Божеством счастья» — так поползла сплетня; Нобу всей душой ненавидел такие досужие разговоры, даже когда речь заходила о чужом человеке, страдал, отворачивался, но держал себя в руках — такой уж у него был характер; само упоминание имени Мидори до жути напугало Нобу, но как он мог возразить? его раздражало собственное бессилие, но коли сказать нечего, оставалось сохранять невозмутимость; но долго так продолжаться не могло, а как поступить, он не знал и был в замешательстве; наверное, следовало бы проявить решительность, одним словом опровергнуть сплетню, он же тихо страдал до мучительного пота и чувствовал себя одиноким; поначалу Мидори нечего не замечала и однажды по дороге из школы дружелюбно обратилась к нему: «Фудзимото, а Фудзимото...», но тот лишь шаг прибавил; она заметила на обочине дерево с чудесными цветами — «ах, какие цветы, только высоко очень, мне не достать, Нобу, ты такой рослый, сорви мне, ради всего святого», — она обратилась к нему, старшему в толпе школьников, ему было горько, он понимал, что ребята подумают; не разбирая, где какие цветы, он протянул руку к ближайшей ветке, обломил ее и, едва кинув ее Мидори, убежал; сначала она удивилась: «как он невежлив!», но после нескольких подобных случаев стало понятно, что он старается держаться с ней особенно грубо, не то что с другими, подчеркивает свое к ней дурное отношение: не отвечал на вопросы, стоило ей приблизиться, спешил уйти, злился на все ее попытки заговорить с ним; Мидори совсем не понимала, что происходит, но устала подлаживаться под него, понимая, как это трудно, ломала голову и сердилась — «пусть себе злится, никакой он мне не друг, ни слова с ним больше не скажу, — Мидори немного сердилась, — раз так, и он мне больше не нужен, надо пройти мимо, нечего и разговаривать с ним, перестать даже здороваться при встрече — ну, как если бы между нами навсегда большая река пролегла, — ни лодки, ни плотика, — у каждого своя одинокая дорога, у каждого свой берег».

Миновал праздник; теперь Мидори перестала ходить в школу: грязь-то со лба смыть легко, а вот как отмоешься от позора? она всей душой чувствовала горечь, досада ее разбирала; в классе все они сидели рядом ровными рядами — и те, кто жил в передних кварталах, и ребята из боковых улиц, — казалось, им деваться некуда, только дружить, но странным образом раскол длился день за днем, словно его поддерживала чья-то злая воля; он повел себя трусливо по отношению к нашей девочке, его гадкий трусливый поступок в тот праздничный вечер, все понимали: болван Тёкити никогда бы не посмел без поддержки Нобу затеять драку, это в передних кварталах он мог бесчинствовать; перед людьми Нобу притворялся образованным, послушным, но загляни в его темную душонку: Фудзимото — истинный кукловод, мастер дергать кукол за ниточки; пускай он отличный ученик, лучше, чем она, Мидори, пускай он молодой хозяин из храма Рюгэдзи, но Мидори из Дайкокуя никогда ни у кого и листком бумаги не одолжилась, чтобы ее голытьбой обзывать, нужно еще посмотреть, какие такие в храме Рюгэдзи влиятельные прихожане? вот ее сестрица три года состояла в близких отношениях с самим досточтимым Кава из банка, среди ее друзей — почтенный Ёнэ из квартала Кабуто, а господин Коротышка, депутат парламента! так и вовсе изволил обещать, что выкупит сестру и женится, очень уж она ему нравилась, только она сама не захотела за него, вот у них и не сладилось, а ведь он еще какое высокое положение занимал, это и сестрицына хозяйка говорила, что, не веришь? — сам спроси! «вишенный дом»[24] Дайкоку, не живи там Омаки, вообще бы во мрак погрузился; хозяин к нам — к отцу, матери, ко мне — со всем уважением: как-то я в волан играла, ракеткой взмахнула и с грохотом прямо в вазу попала и фарфоровую статуэтку Дайкоку — Божества счастья, что в нише стояла и которой весьма дорожили, расколотила, — что за незадача! хозяин в соседней комнате как раз сакэ попивал, так он только и сказал: «Экая ты криворукая, Мидори», — а будь на моем месте кто другой, не миновать бы скандала, служанки прямо обзавидовались, — а все потому, что у меня такая сестра, хотя я сама только за домом присматриваю, но все-таки я сестра той самой Омаки из Дайкоку и вовсе не должна терпеть оскорбления от какого-то Тёкити; а сынок настоятеля из Рюгэдзи еще ох как пожалеет, что надо мной измывался, — после этих событий она совсем потеряла интерес к школе, уж очень ее гордая душа была уязвлена; сама разбила тушечницу, выбросила палочку туши, оставила книги, счеты и только иногда вяло играла с подругами.

[1] Ров Черненых зубов — см. примеч. к с. 9.

[2] Месяц инея по лунному календарю — это ноябрь, а день Петуха — один из дней двенадцатидневного календарного цикла, обычно в ноябре бывает два или три дня Петуха, ежегодный праздник крупнейшего храма района красных фонарей Ёсивара приходится на день Петуха в ноябре.

[3] Медвежья лапа (кумадэ) — магический предмет, бамбуковые грабельки, к которым привязаны веточка сосны, цветы, фрукты, рисовая соломка; играет роль оберега и амулета.

[4] Хаори — широкая одежда, надевается поверх кимоно.

[5] Ойран — куртизанка высокого полета.

[6] Китайские фонарики — так, видимо, называлось противозачаточное средство, которое носили в круглых коробочках.

[7] «Повесть о Гэндзи» — классический роман Х в. писательницы Мурасаки Сикибу, фрейлина Мурасаки — одна из знаменитых героинь романа.

[8] Праздник «Скороспешный» — так назывался праздник в районе красных фонарей Ёсивара, который проводили в сентябре начиная с XVII в., центром его были фарсовые представления кёгэн, а название происходит от названия такого представления.

[9] Мэн-цзы — китайский философ IV–III вв. до н. э., его мать была известна как умелая воспитательница.

[10] Праздничные повозки даси — на синтоистском празднике святилища Сэндзоку по городу возили исполинские повозки на колесах, украшенные тканями, шнурами, колокольчиками, на них водружали макеты золоченых храмов; божество Сэндзоку в этих повозках провозили по городу при стечении больших толп зрителей.

[11] Кёгэн — старинное фарсовое представление, где большую роль играет импровизация.

[12] Детский пояс в три сяку — дети и подростки носили длинные пояса около 1 метра.

[13] Яттёи-яттёи — с таким выкриком поднимают тяжести.

[14] Куклы Дарума из папье-маше представляли собой сидящего бодхидхарму Дарума дайси, использовались для гаданий.

[15] Дзиродзаэмон — персонаж театра Кабуки, который перелетает через крыши, чтобы поймать вора.

[16] Бог-Быстробег Идатэн — небесный воин-скороход, по буддийской легенде, догнал ловкого вора; изображался в китайском военном облачении, герой популярной пьесы театра Но.

[17] Девочки играют в воланы на Новый год.

[18] Маннэнтё — один из захудалых кварталов Ёсивара.

[19] «Тайная тропинка любви» — начальная строка популярной в районе Ёсивара песенки.

[20] Мудреные дощечки — название деревянных головоломок, из которых надо было складывать фигурки, одна такая головоломка называлась «Шестнадцать Мусаси».

[21] Таро сама — божество храма Таро Инари в Ситая, особенно популярно было в XIX в.

[22] Звякнула колокольчиком «пасть крокодила» — так называли большой плоский колоколец, в который звонили перед входом в храм толстым вервием из рисовой соломы.

[23] «Парчовые картины» — так называли популярные в XIX в. гравюры со многими персонажами и сложными сюжетами.

[24] «Вишенный дом» (букв. дом-сакура) — так называли бордели в районе красных фонарей Ёсивара.