Важная информация
Новости Отзывы О нас Контакты Как сделать заказ Доставка Оплата Где купить +7 (953) 167-00-28

«Дневник безумного старика» (1 глава)

«Дневник безумного старика», Танидзаки Дзюнъитиро

Глава первая

16 июня

...Вечером ходил в Первый театр на Синдзюку. Давали «По ту сторону любви и ненависти», «Историю Хикоити» и «Сукэроку, или Хризантему веселых кварталов». Я хотел посмотреть только «Сукэроку». От Канъя в главной роли я ничего не ждал, но Агэмаки играл Тоссё, и я подумал, что он, наверное, в этой роли будет красив, — так что я пошел из-за Агэмаки, а не Сукэроку. Поехали в театр вместе с женой и Сацуко. Дзёкити прибыл прямо из фирмы. Содержание «Сукэроку» знали только я и жена, Сацуко не знала. Возможно, жена видела в главной роли Дандзюро Девятого, но она в этом не уверена, зато утверждает, что раза два или три видела Удзаэмона Четырнадцатого. Я один видел в этой роли Дандзюро Девятого. Это было приблизительно в тридцатом году эпохи Мэйдзи (1897 г.), мне было тогда лет тринадцать-четырнадцать. После этого он Сукэроку не играл и в 36 году (1903 г.) умер. Агэмаки тогда играл Утаэмон Пятый, в то время его еще звали Фукусукэ, а Икю — Сикан, его отец. Мы в то время жили на Хондзё Варигэсуй, и я до сих пор помню, как на Рёкоку Хиронокодзи в лавке — как она называлась? — знаменитая книжная лавка — были выставлены три гравюры: Сукэроку, Икю и Агэмаки.

Когда я видел Удзаэмона Четырнадцатого в роли Сукэроку, Икю, по-моему, играл Итикава Тюся Седьмой, а Агэмаки — всё тот же Фукусукэ, но тогда он уже принял имя Утаэмон. Это был холодный зимний день, и у Удзаэмона была температура около 40, но он, дрожа как осиновый лист, прятался в бочку с водой. Кампэра Момбэй играл Накамура Дангоро, которого пригласили из театра Миято в Асакуса, — я до сих пор помню удивительное впечатление от его исполнения. Я люблю «Сукэроку», и когда я узнал, что будет идти эта пьеса, мне захотелось ее посмотреть, несмотря на Канъя в главной роли, не говоря о возможности увидеть моего любимца Тоссё.

Канъя играет Сукэроку впервые, в восхищение он меня не привел. Сейчас не только он, но и другие исполнители этой роли надевают чулки, которые время от времени морщат, а это убивает все впечатление. Я бы предпочел, чтобы играли босиком и гримировали ноги белилами.

Тоссё в роли Агэмаки был выше всех похвал. Только ради этого стоило идти в театр. Не сравниваю с Утаэмоном в тот период, когда его звали Фукусукэ, но в нынешние времена мне такой красивой Агэмаки видеть не приходилось. У меня нет наклонности к pederasty, однако с некоторых пор меня стали эротически привлекать молодые девушки в спектаклях Кабуки. Исполнители без грима не производят на меня никакого впечатления, мне они нравятся только на сцене, в женских нарядах. Если вспомнить, то, может быть, я не могу безапелляционно утверждать, что не испытывал наклонности к педерастии. Один раз в молодости у меня было необычайное приключение. Тогда в Новом театре играл удивительно красивый молодой актер на женские роли по имени Вакаяма Тидори. Он состоял в труппе Ямадзаки Тёносукэ и выступал в театре Масаго на Накадзу, а состарившись, перешел в театр Миято и играл вместе с Араси Ёсисабуро Четвертым, внешне похожим на Кикугоро Шестого. Я сказал «состарившись», но тогда ему было около тридцати, и он все еще был очень красив. В костюме он производил впечатление женщины тридцати — сорока лет, никак нельзя было подумать, что это мужчина. Когда он в театре Масаго играл молодую героиню в пьесе Одзаки Кое «Кимоно на вате в летнюю пору», я был ею — или им? — совершенно очарован. Если бы это было возможно, я хотел бы пригласить его как-нибудь вечером, попросить одеться в женское платье, в котором он появлялся на сцене, и разделить с ним ложе. В шутку я высказывал это желание, и в каком-то доме свиданий хозяйка сказала мне: «Если хотите, я все устрою». Мое намерение неожиданно осуществилось, мы благополучно разделили ложе, но опыт совершенно не отличался от свидания с обычной гейшей. Короче, он до самого конца не дал почувствовать, что он мужчина, он полностью перевоплотился в женщину. Он лежал в нижнем кимоно из шелка юдзэн на постели в полутемной комнате, положив голову, с которой так и не снял парика, на валик в форме лодочки, и благодаря его необыкновенной актерской технике все прошло поистине удивительно. Необходимо предупредить, что он не был так называемый hermaphrodite, по сложению это был совершенно нормальный мужчина, но благодаря его искусству я об этом забыл. Не имея от природы склонности, я, удовлетворив один-единственный раз любопытство, никогда больше с гомосексуалистами не связывался. Отчего же теперь, когда мне стукнуло семьдесят семь лет, когда моя сила давно иссякла, я стал чувствителен к очарованию не красавцев в мужских костюмах, а именно красивых подростков, наряженных в женское платье? Или воскресла память о Вакаяма Тидори моих молодых лет? Но может быть, дело совсем в другом, скорее, это имеет какое-то отношение к сексуальности старых импотентов, потому что, несмотря на их бессилие, своеобразная половая активность у них сохраняется...

Рука устала, на этом прерываю.

17 июня

Продолжаю вчерашнее. Сезон дождей уже наступил, и вчера лило, но вечером было очень жарко. В театре кондиционированный воздух, а мне охлаждение противопоказано. Из-за этого у меня еще более разыгралась невралгия левой руки, и потеря чувствительности кожи стала очень мучительной. Обычно рука болит от запястья до кончиков пальцев, а сейчас — от запястья до локтя и временами до плеча.

— Я говорила тебе, чтобы ты поостерегся, — ворчала жена. — Так себя чувствуя, нечего ходить по театрам. Да и спектакль был так себе.

— Ну нет. При одном только взгляде на такую Агэмаки я забываю о боли.

От ее укоров я еще больше заупрямился.

При всем том рука мерзла все нестерпимее. Я был в летней шелковой верхней накидке, тонком шерстяном кимоно и шифоновой нижней рубашке; на левую руку натянул перчатку из темно-серой шерсти и держал в ней платиновую карманную грелку, завернутую в носовой платок.

— Но Тоссё действительно очень красив, — сказала Сацуко. — Папа совершенно прав.

— Да ты-то что... — начал Дзёкити, но тут же исправился: — Разве вы в этом понимаете?

— Я не понимаю, хорошо или плохо он играл, но его лицо и фигура приводят меня в восхищение. Папа, а разве завтра днем мы не пойдем в театр? Он будет играть Кохару в «Кавасё» и должен быть очень хорош. Если идти, то только завтра. Потом будет слишком жарко.

Откровенно говоря, боль в руке была столь мучительна, что я подумывал, не остаться ли дома, но жена так действовала мне на нервы своими упреками, что я решил ей назло, пересиливая боль, отправиться завтра в театр еще раз. Сацуко удивительно быстро схватывает мои настроения. Жена не благоволит Сацуко именно оттого, что та на ее слова не обращает никакого внимания и всегда поддерживает меня. Возможно, ей самой нравится Тоссё, а может быть, ее больше привлекает Данко в роли Дзихэя..

Дневное представление «Кавасё» начиналось в два часа, кончалось в двадцать минут четвертого. Солнце палило, было еще жарче, чем вчера. Духоту в машине можно представить, а кондиционеры в театре включат на еще более сильную мощность, и я начал беспокоиться, что будет с рукой. Шофер сказал:

— Вчера вечером никаких препятствий не было, но сегодня обязательно мы где-нибудь застрянем из-за демонстрации, которая пойдет от американского посольства и парламента к Намбэйдай. Поэтому лучше выехать пораньше.

Мы были вынуждены отправиться в час. Сегодня мы были втроем, Дзёкити с нами не пошел.

К счастью, доехали без происшествий.

Когда вошли в театр, «Акутаро» в исполнении Дансиро Третьего еще не окончился. Мы не стали этого смотреть и пошли в буфет. Все взяли что-то пить, и я заказал было себе мороженого, но жена меня остановила. В «Кавасё» Кохару играл Тоссё, Дзихэя— Данко, Магоэмона — Энносукэ, жену О-Сё — Содзюро, Тахэя — Данносукэ. Я вспомнил, как давным-давно в Новом театре видел эту пьесу в исполнении Гандзиро Первого. Тогда Магоэмон был Дансиро Второй, отец нынешнего Энносукэ, а Кохару — Байко Шестой. Надо признать, что Данко в роли Дзихэя показал максимум своих возможностей, но очень уж он старался, поэтому был слишком напряжен и суховат. Впрочем, это закономерно: в таком молодом возрасте играть такую большую роль. При его стараниях можно надеяться, что со временем он достигнет совершенства. Я думаю, что ему бы больше удались большие роли в пьесах из жизни Эдо, а не Осака. Тоссё и сегодня был красив, но, на мой взгляд, в Агэмаки он был лучше. Потом в программе был «Гондза и Сукэдзю», но мы этого смотреть не стали и ушли.

— Коли мы в этих краях, может быть, заглянем в Исэтан? — предложил я, предполагая, что жена будет против. И точно, она возразила:

— Тебе мало кондиционированного воздуха? Жарко, поедем лучше домой.

Я, указывая на наконечник моей трости из змеиного дерева, сказал:

— Видишь, совсем стерся. Почему-то наконечники быстро выходят из строя, за два-три года обязательно изнашиваются. Может быть, там что-нибудь найдем.

В действительности у меня была другая мысль, но я ее не высказал.

— Номура-сан, как там с демонстрацией? Мы сможем возвратиться домой?

— Думаю, что сможем.

Как объяснил шофер, на сегодня была назначена демонстрация Национальной ассоциации студентов против правительства. В два часа они должны собраться в парке Хибия и направиться к Парламенту и Главному полицейскому управлению; нам нужно постараться их объехать.

Мужской отдел на третьем этаже, но, к сожалению, ни одна трость мне не понравилась. По пути мы заглянули в женский отдел на втором этаже. Была распродажа по случаю праздника Бон, и была толпа. Там была выставка Summer Italian fashion и продавалось множество изделий знаменитых итальянских модельеров. Сацуко то и дело восклицала: «Какая прелесть!» и уйти никак не могла. Я купил ей шелковый шарф от Кардена. Три тысячи иен.

— Мне очень нравится, но так дорого, что я и заикнуться не смею, — щебетала Сацуко перед сумочкой из бежевой замши, кажется австрийской, с застежкой из искусственного сапфира. Двадцать с чем-то тысяч иен.

— Об этом уже проси Дзёкити.

— Бесполезно, он так скуп.

Жена моя за это время не произнесла ни слова.

— Уже пять часов. Не поехать ли нам на Гиндза? Поужинаем там и поедем домой, — обратился я к ней.

— Куда именно?

— Поедем в «Хамасаку». Мне давно хочется поесть морских угрей.

Я попросил Сацуко позвонить в ресторан «Хамасаку» и заказать три или четыре места у стойки на шесть часов. Я велел позвонить Дзёкити и сказать, что, если он может, пусть придет туда. Номура сказал:

— Демонстрация будет продолжаться до глубокой ночи, они должны идти от Касумигасэки, часов в десять прийти на Гиндза и после этого разойтись. Если мы сейчас поедем на Гиндза, возвращаться оттуда будем около восьми. Сейчас нам лучше сделать небольшой крюк, поехать через Итигая Мицукэ, Кудан, Яэсу, тогда мы с демонстрацией не столкнемся.

18 июня

Продолжаю вчерашнее. Как и рассчитывали, в «Хамасаку» прибыли в шесть часов. Дзёкити уже был там. Расселись в таком порядке: жена, я, Сацуко, Дзёкити. Они с Сацуко заказали пиво, а мы с женой — зеленый чай. На закуску мы с женой взяли «водопад» из соевого творога, Дзёкити — соевые бобы, а Сацуко — бурые водоросли. Кроме соевого творога мне захотелось китового мяса с приправой из соевых бобов. Для жены и Дзёкити заказали сасими из окуня, а мне и Сацуко — из угря со сливовым соусом. Потом взяли жареную рыбу: угря мне, а остальным форель, — грибной суп и жареные баклажаны с приправой из бобов.

— Чего бы еще поесть? — сказал я.

— Ты не шутишь? Разве этого недостаточно?

— Не то чтобы недостаточно, но, когда прихожу сюда, с удовольствием ем кансайские блюда.

— Есть окунь ямадай с солью, — посоветовал Дзёкити.

— Папа, не хотите ли этого? — сказала Сацуко.

Ее тарелка с угрем была почти совсем нетронутой, она съела только один или два маленьких кусочка, а остальное хотела передать мне. Я на это и рассчитывал, когда предлагал пойти в ресторан.

— Как же быть? Я уже кончил свою порцию, и блюдце с соусом унесли.

— Возьмите мое, — и Сацуко вместе с угрем подвинула мне свое блюдце со сливовым соусом. — Или, может быть, попросить другое?

— Не стоит, и так сойдет.

Сацуко съела только два кусочка рыбы, но соус был неопрятно размазан по всему блюдечку, как будто она с жадностью глотала свою рыбу. Очень неженственная манера есть. «Может быть, она это сделала нарочно?» — подумал я.

— Я оставила тебе внутренности форели, — сказала жена. Ее конек — аккуратно вытаскивать кости из жареной форели. Голову, кости и хвост она отодвигает в сторону, мякоть съедает маленькими кусочками, и тарелка у нее остается чистой, как будто ее вылизала кошка. Внутренности она всегда оставляет мне.

— И у меня остались, пожалуйста, возьмите, — сказала Сацуко. — Только я не могу есть рыбу так аккуратно, как мама.

Действительно, внутренности и кости рыбы, которые она отделила, были разбросаны на тарелке и выглядели еще более неопрятно, чем соус. Я решил, что и это она делает нарочно.

За ужином Дзёкити сказал, что он через два-три дня должен поехать в командировку в Саппоро, предполагает, что пробудет там с неделю, и предложил Сацуко поехать вместе с ним. Она, подумав, ответила, что вообще-то хотела бы поехать на Хоккайдо летом, но на этот раз не получится, потому что Харухиса-сан пригласил ее двадцатого числа на матч бокса и она дала слово. Дзёкити сказал только: «Вот как?» — и уговаривать ее не стал. В половине восьмого поехали домой.

Утром восемнадцатого числа Кэйсукэ ушел в школу, Дзёкити — на службу. После этого я вышел погулять по саду и отдохнуть в беседке. До беседки всего тридцать с лишним метров, но с каждым днем ноги все больше и больше отказываются ходить, и сегодня мне было труднее дойти до нее, чем вчера. Безусловно, влияет и то, что во время летних дождей очень большая влажность, но в прошлом году в этот период так плохо не было. Я не чувствую в ногах боль и охлаждение, как в руке, но они очень тяжелеют и заплетаются. По временам тяжесть сосредоточивается в коленях, а иногда в подъеме ноги и подошве. Врачи говорят разное: одни — что это последствия перенесенного несколько лет назад в легкой форме инсульта, что в мозгу произошли кое-какие изменения, и это влияет на ноги; другие — что рентгеновский снимок показывает деформацию шейных и поясничных позвонков, и чтобы вытянуть их, необходимо лежать на наклонной кровати, голову зафиксировать, а поясницу уложить в гипсовый корсет. Я совершенно не могу вытерпеть ничего подобного, поэтому превозмогаю боль. Каждый день нужно хоть немного ходить, несмотря на трудности, в противном случае грозит полная потеря способности передвигать ногами. По временам меня так шатает, что я боюсь упасть, поэтому я хожу с моей палкой из бамбука, но обычно меня кто-то ведет — Сацуко или сиделка. Сегодня утром это была Сацуко.

— Сацуко, это тебе...

Когда мы сели в беседке, я вытащил из рукава кимоно сложенную пачку денег и положил ей в руку.

— Что это?

— Здесь двадцать пять тысяч, купи сумку, которую мы видели вчера.

— Большое спасибо.

Она быстро спрятала деньги за пазуху.

— Но когда будешь носить ее, как бы жена не догадалась, что это я дал тебе денег...

— Но мама тогда и не видела этой сумки, она прошла вперед.

Я решил, что так оно и было.

…………………

19 июня

Хотя сегодня воскресенье, Дзёкити днем улетел из аэропорта Ханэда. Сацуко сразу же после его ухода села в «хиллман» и уехала. Когда Сацуко за рулем, домашние боятся садиться с ней в машину, и «хиллман» постепенно перешел в полное ее владение. Провожать мужа она не поехала, а направилась в «Скала» смотреть «Под раскаленным солнцем» с Аленом Делоном. Вероятно, опять с Харухиса. Кэйсукэ скучал, оставшись один дома. Он ждал, что сегодня Кугако привезет из Цудзидо детей.

Во втором часу пришел доктор Сугита. Его вызвала по телефону сиделка Сасаки, обеспокоенная моими сильными болями. Он сказал, что, по заключению профессора Кадзиура из больницы Токийского университета, пораженный очаг в мозгу полностью рассосался, поэтому боль, которую я чувствую сейчас, с перенесенным инсультом не связана, она или ревматического, или нервного характера. До этого господин Сугита советовал обратиться к ортопеду, и я сделал рентген в больнице «Тораномон». В области шейных позвонков затемнение, и меня напугали, сказав, что, так как рука очень сильно болит, это может быть рак, — поэтому мне сделали снимок в боковой проекции. К счастью, рака не оказалось, но шестой и седьмой позвонки деформированы, и в поясничных позвонках нашли изменения, но не такие сильные, как в шейных, — отсюда и боль и онемение в руке. Для этого надо сделать совершенно гладкую доску, установить под ней ролик, наклонить ее приблизительно на тридцать градусов и лежать на ней утром и вечером по пятнадцать минут. При этом голову надо подвесить на фиксированную повязку, Schlinge Глиссона (она должна быть специально сделана на фабрике медицинского оборудования по мерке с моей головы), и под тяжестью тела позвоночник растягивается; увеличивая постепенно длительность и число сеансов, можно добиться хороших результатов за два-три месяца. Я сказал, что в такую жару у меня нет никакого желания этим заниматься, но господин Сугита ответил: «Другого средства нет. Попытайтесь все-таки». Не знаю еще, попробовать или нет, но решил заказать столяру доску и ролик и вызвать специалистов с фабрики медицинского оборудования, чтобы они измерили голову и сделали перевязь.

Приблизительно в два часа приехала Кугако с двумя детьми, потому что старший сын пошел играть в бейсбол или еще куда-то. Акико и Нацудзи сразу же убежали к Кэйсукэ, и втроем они решили пойти в Зоологический сад. Кугако, как обычно, со мной только поздоровалась и потом оживленно заговорила о чем-то в гостиной с моей женой.

Сегодня больше ничего не произошло, что бы стоило записать, поэтому напишу о том, что у меня на сердце.

Может быть, это происходит в старости с каждым, но последнее время не проходит ни одного дня, чтобы я не думал о собственной смерти. Впрочем, такие мысли посещают меня не только в последнее время. Это началось гораздо раньше, лет с двадцати, но теперь я думаю о смерти очень часто. Два или три раза в день мне приходит на ум: «А не умру ли я сегодня?», но никакого страха у меня нет. В молодости я думал об этом с ужасом, а теперь такие мысли меня до некоторой степени даже радуют. Я начинаю во всех подробностях представлять, как я умру и что произойдет после моей смерти. Я не хочу, чтобы меня держали в зале для траурных церемоний Аояма, пусть поставят гроб в этом доме, в комнате в десять дзё, которая выходит в сад, — так будет удобнее пришедшим, чтобы возжечь курительную свечку: они пройдут от главных ворот через средние ворота по камням в саду. Звучание сё и хитирики мне не нравится, и я хотел бы, чтобы Томояма Сэйкин или кто-то другой исполнил «Заходящую луну». Мне кажется, я слышу, как Сэйкин поет:

Скрываясь за соснами на берегу,

В открытое море уплывает луна.

Быстро померк блеск, исчез мир грез.

Очнувшись, увидишь истинный свет,

В лунной столице будешь жить.

Я буду мертв, но мне кажется, что я это услышу. Услышу, как будет плакать жена. Громко будут плакать и Ицуко, и Кугако, с которыми у меня нет ничего общего, которые всю жизнь со мной только ругались. Сацуко, наверное, останется спокойна. Или, вопреки моим ожиданиям, заплачет? Или начнет притворяться? Интересно, какое у меня будет лицо после смерти? Мне бы хотелось, чтобы оно было толстым, как сейчас, даже немного отталкивающим...

— Папа...

Когда я писал последнюю строчку, ко мне неожиданно вошли жена и Кугако.

— Кугако хочет тебя о чем-то попросить...

Просьба ее состояла в следующем. Ее старший сын, Цутому, несмотря на то что еще слишком молод и учится на втором курсе университета, завел любовницу и просит разрешения жениться. Родители согласны, но беспокоятся, как молодые будут жить в отдельной квартире, и хотят, чтобы они жили вместе с ними до тех пор, пока Цутому окончит университет и начнет работать. Однако дом в Цудзито слишком мал, и сейчас Кугако с мужем и тремя детьми очень тесно, а тут еще приедет невестка и рано или поздно родится ребенок. Поэтому они решили переехать в современный дом, немного попросторнее. В том же Цудзито, в 500–600 метрах от них, продается исключительно подходящий дом, и они его купили бы, но им не хватает двух-трех миллионов. Около одного миллиона они как-нибудь наскребут, но остальное пока найти не могут. Конечно, они не рассчитывают, что я дам им всю сумму, и решили занять деньги в банке, но не мог ли бы я им помочь хотя бы двадцатью тысячами для выплаты процентов? В течение будущего года они бы мне вернули.

— Разве у вас нет акций? Почему бы их не продать?

— Тогда мы останемся без копейки.

— К ним лучше не прикасаться, — пришла на подмогу жена.

— Ведь никто не знает, что случится в будущем. Мы хотим оставить их на черный день.

— Но твой муж всего лишь на четвертом десятке. Чего вам бояться?

— Со дня своего замужества Кугако никогда к тебе с подобной просьбой не обращалась. Сегодня в первый раз. Неужели ты не можешь помочь им?

— Сейчас ты говоришь «двадцать тысяч», а что, если через три месяца вы не сможете выплатить проценты?

— Да ведь это когда еще будет!

— На такой неопределенный срок я денег дать не могу.

— На Хокода-сан можно положиться. Он просит сейчас, потому что, если они будут мешкать, дом продадут.

— А ты сама не могла бы дать им эти деньги? — обратился я к жене.

— Как только ты решился сказать такое! Для Сацуко ты «хиллман» купил!

Как только она это произнесла, я твердо решил денег не давать, и у меня как груз с плеч свалился.

— Ладно, я подумаю.

— Но вы дадите ответ сегодня?

— В последнее время очень много приходится тратить...

Обе, ворча, вышли из комнаты.

Влетели как угорелые, помешали, все мои мысли перебили. Продолжу немного то, о чем писал.

Приблизительно до пятидесяти лет я очень боялся смерти, а сейчас нет. Наверное, я устал жить и готов умереть в любую минуту. Когда несколько дней назад мне в больнице «Тораномон» сделали рентгеновский снимок шейных позвонков и предположили у меня рак, жена и сиделка, которые были со мной, изменились в лице, а мне было совершенно безразлично. Я даже вздохнул с каким-то облегчением: длинная-длинная жизнь наконец-то кончится. Я никак не цепляюсь за жизнь, но пока я живу, меня неизбежно тянет к прекрасному полу. Думаю, это будет продолжаться до самой смерти. Сил у меня не осталось, не то что у Кухара Фусаносукэ, у которого в девяносто лет родился ребенок, и я могу чувствовать эротические наслаждения путем различных искаженных, опосредствованных способов. В настоящее время я живу только для двух удовольствий: такого рода чувственности и чревоугодия. О моем душевном настрое смутно догадывается Сацуко, единственная из живущих в доме, и никто больше. Сацуко прибегает к различным уловкам, чтобы увидеть мою реакцию.

Я и сам прекрасно понимаю, что я отвратительный, сморщенный старик. Сняв перед сном искусственные зубы, я вижу в зеркале ужасное лицо. Ни в верхней, ни в нижней челюсти ни одного зуба, десен тоже нет. Когда рот закрыт, верхняя и нижняя губа провалены внутрь, а свисающий нос достает до самого подбородка. Точно ли это мое лицо? Этот безобразный образ не только не похож на человека, но даже на обезьяну. Я не питаю дурацких надежд, что с таким лицом могу нравиться женщинам. Но пусть все думают: он и сам признает, что он старик, у которого ничего не осталось, — и ни о чем не тревожатся. А я, не имея реальных сил что-либо сделать, могу спокойно приближаться к красавице и, вместо того чтобы совершать что-то самому, получаю удовольствие от того, что толкаю ее в объятия красивого мужчины, вызывая всякие неурядицы в семье...

20 июня

...Кажется, что Дзёкити уже не любит Сацуко так, как раньше, и после рождения Кэйсукэ постепенно охладел к ней. Так или иначе, он часто уезжает в командировки, а в Токио все время на каких-то банкетах и домой является поздно. Возможно, он завел кого-то на стороне, но утверждать этого я не могу. Кажется, его гораздо больше интересует работа, чем женщины. У них был период безумно страстной любви, но боюсь, что он быстро пресыщается, — это качество он наследовал от меня.

Я всегда проповедую принцип невмешательства и насчет его женитьбы не высказывался, а жена была против. Сацуко говорила, что танцевала в труппе театра

Нитигэки, но там она проработала всего полгода, а потом, вероятно, танцевала где-нибудь в Асакуса или в каком-нибудь ночном клубе.

Как-то раз я спросил Сацуко:

— А ты на пальчиках можешь танцевать?

— На пуантах я не танцую, — ответила она. — Я хотела стать балериной и года два занималась у балетного станка. Немного постоять на пуантах я умела, а сейчас не могу.

— Ты с таким трудом училась... Отчего же бросила?

— Ноги становятся уродливыми.

— Поэтому и бросила?

— Я не хотела, чтобы у меня были такие ноги.

— Какие?

— Ужасные. Пальцы все в мозолях, распухшие, а ногти совсем сходят.

— Но сейчас у тебя ноги красивые.

— Раньше у меня действительно были очень красивые ноги, а потом из-за стояния на пуантах появились мозоли и ноги стали отвратительны. Когда я бросила станок, я изо всех сил старалась возвратить их прежний вид. Чем только я их не терла! И пемзой, и пилочкой, но они так и не стали какими были раньше.

— А ну, покажи-ка мне.

Нежданно-негаданно я получил возможность трогать ее ноги. Лежа на диване, сняв нейлоновые носочки, она положила их мне на колени, и я ощупывал каждый пальчик.

— Вся кожа гладкая, никаких мозолей я не ощущаю.

— Нажми посильнее. Попробуй вот здесь.

— Где? Здесь?

— Чувствуешь? Нет, еще не совсем прошло. Если хочешь стать балериной, то надо забыть о красоте ног.

— Неужели у Лепешинской тоже такие ноги?

— Конечно. А сколько раз я вытряхивала кровь из туфель, когда училась! А разве только ноги? Вот здесь, на икрах, все мясо сходит, появляются узлы, как у чернорабочего. Грудь высыхает, плечи твердеют, как у мужчин. Эстрадные танцовщицы тоже до некоторой степени изменяются, но я, к счастью, такой не стала.

Дзёкити она околдовала своей фигурой. В школе она училась кое-как, но голова у нее неплохая. Не желая производить невыгодного впечатления, она после замужества начала заниматься языками и теперь что-то лепечет и по-французски, и по-английски. Она водит машину, обожает бокс, а с другой стороны — и это, казалось бы, вовсе не по ней, — любит составлять букеты. Из Киото два раза в неделю приезжает зять Иссотэй, привозит редкие цветы и дает в Токио уроки составления букетов. Сацуко обучилась у него стилю «кофу». Сегодня она поставила у меня в комнате букет: в широкой фарфоровой вазе зеленовато-голубого цвета мискант китайский, заурурус, астильба, — и повесила свиток с каллиграфией Нагао Удзана:

Пух от ивы летит, путник еще не вернулся.

Соловей в цветах. Вокруг никого. Сон мой не сбылся.

За десять тысяч купил столичного вина.

Весенний дождь. Опершись на перила, любуюсь пионами.

26 июня

Вчера вечером объелся холодным соевым творогом, ночью заболел живот, и несколько раз меня прослабило. Принял три таблетки энтеровиоформа, но понос не прекращается. Сегодня весь день то вставал, то снова ложился.

29 июня

Сегодня днем предложил Сацуко поехать на машине в парк Мэйдзи. Я хотел, улучив удобный момент, улизнуть незаметно, но за нами увязалась сиделка:

— Я поеду с вами.

Весь интерес пропал. Не прошло и часу, как мы возвратились.........

2 июля

Уже несколько дней у меня высокое давление. Сегодня утром 180 на 110. Пульс — 100 ударов в минуту. По совету сиделки принял две таблетки серпасила и три адалина. Рука ужасно мерзнет и болит. Редко бывает, чтобы я из-за боли не мог спать, но вчера я всю ночь не смыкал глаз. В конце концов разбудил Сасаки, и она сделала мне укол ноблона. Подействовать-то он подействовал, но после него неприятные ощущения.

— Принесли доску и фиксирующую повязку, не попробуете ли?

Мне совершенно не хотелось, но в моем положении решил попробовать.

3 июля

.......Попробовал сунуть голову в повязку. Она сделана из гипса, охватывает голову от шеи до челюсти. Никакой боли я не ощущаю, но голову совершенно не повернуть, ни направо, ни налево, не опустить вниз, и должен смотреть только прямо перед собой.

— Совершенно адская пытка.

Сегодня воскресенье, и вся семья: Дзёкити, Кэйсукэ, жена и Сацуко — собралась вокруг меня.

— Бедный папа!

— Сколько минут нужно так лежать?

— Сколько дней это будет продолжаться?

— Не лучше ли прекратить? В твои годы это так мучительно.

Они все собрались вокруг меня и галдели. Лиц их я не видел, так как не мог повернуть головы.

Я решил растягивать шейные позвонки, лежа на доске, а от этой петли Глиссона отказаться. Сначала надо лежать каждое утро по пятнадцать минут. Вместо петли взяли мягкое полотенце, это не так стеснительно, но голову поворачивать по-прежнему невозможно. Я лежал, уставясь в потолок.

— Ну все, пятнадцать минут прошло, — сказала сиделка, поглядев на часы.

— Первый сеанс окончен! — закричал Кэйсукэ, устремляясь в коридор.

10 июля

Уже неделя, как я начал лежать на вытяжке. За это время с пятнадцати минут я дошел до двадцати, наклон доски еще более увеличили, и мне приходится совершено задирать подбородок. Но никакого улучшения нет, рука болит, как и раньше. Сиделка говорит, что лечение даст результат только после двух-трех месяцев. На такой срок терпения у меня не хватит. По вечерам я время от времени со всеми советуюсь. Сацуко говорит:

— Такое лечение не для пожилых людей. А в жару тем более было бы лучше от него отказаться и найти что-то другое. Одна иностранка посоветовала долосин, лекарство от невралгии, которое продается в Американской аптеке. Полного излечения оно не дает, но, если дня четыре принимать по три-четыре таблетки, оно обязательно снимет боль. Она сказала, что результат гарантирован, и я купила таблетки. Попробуйте.

Жена предложила:

— Может быть, иглоукалывание поможет? Не обратиться ли к господину Судзуки, который живет в Дэнъэн тёфу?

Она долго говорила с ним по телефону. Господин Судзуки сказал:

— Сейчас я очень занят и предпочел бы, чтобы ваш муж приезжал ко мне. Если же я буду ездить к нему, то не более трех раз в неделю, но, не осмотрев сам больного, я ничего определенного сказать не могу. Судя по вашим словам, думаю, что весь курс займет два-три месяца.

Он уже два раза помог мне: несколько лет тому назад, когда у меня была аритмия и ничто помочь не могло и когда у меня были сильные головокружения. Поэтому я попросил его и на этот раз, чтобы со следующей недели он приезжал ко мне.

От природы я здоровый человек. С детства до шестидесяти трех-четырех лет я ничем серьезно не болел и только один раз пролежал неделю в больнице, когда у меня было воспаление заднего прохода и мне делали операцию. В шестьдесят три-четыре года меня предупредили, что кровяное давление у меня повышено, а где-то между шестьюдесятью шестью-семью годами произошло небольшое кровоизлияние в мозг, и я почти месяц пролежал в постели. Но физической боли я никогда не испытывал. Впервые я ее почувствовал после того, как мы торжественно отпраздновали мое семидесятисемилетие. Сначала заболела левая рука от кисти до локтя, потом до плеча, потом нога от ступни до колена. Ноги стали болеть обе, и с каждым днем мне все труднее передвигаться. Некоторые, вероятно, спросят: «Какая радость от такой жизни?» Временами я и сам так думаю. Но к счастью (если можно назвать это счастьем), я не теряю аппетита, у меня хороший сон, стул каждый день. Мне нельзя ни пить алкоголя, ни есть острого и соленого, но аппетит у меня лучше, чем у многих. Мне можно и бифштексы, и угря, но в меру. Ем я с удовольствием. Сплю же я очень много — каждый день часов девять или десять, если считать и дневной сон. Стул два раза в день. Соответственно мочусь много, ночью поднимаюсь раза два или три, но еще не бывало, чтобы, помочившись, я не заснул бы снова. Да и встав, чтобы идти в туалет, я полностью не просыпаюсь, а потом сразу же крепко засыпаю. Боль в руке тоже редко меня пробуждает, я обычно отмечаю в полусне, что болит, и опять засыпаю. Если же болит очень сильно, мне делают укол ноблона, и я вновь погружаюсь в сон. Во всем этом у меня нет никаких нарушений, поэтому я и дожил до сего дня. В противном случае я бы, наверное, уже давно умер. Кое-кто скажет: «Вы говорите, что рука болит и ходить не можете, но при этом вы наслаждаетесь жизнью. Значит, неправда, что у вас болит рука». Но я не лгу. Рука болит то очень сильно, то не очень, боль не все время одинакова, а временами и совсем проходит. По-видимому, это зависит от погоды и от влажности.

Но вот что странно: даже когда я ощущаю боль, я чувствую половое влечение. Можно сказать, что при боли оно возрастает, или, еще точнее, что меня особенно привлекают и очаровывают женщины, которые причиняют мне боль. Если угодно, это своеобразная склонность к мазохизму. В молодости я ее не ощущал, но в старости она постепенно развилась. Возьмем двух женщин, в равной степени красивых и в равной степени отвечающих моему вкусу. Первая добра, откровенна, предупредительна, вторая зла, лжива и лицемерна. Какая из них привлечет меня больше? Сейчас я без колебаний скажу, что вторая. Но ни в коем случае она не должна уступать первой в красоте. У меня собственные критерии красоты, и лицо и фигура должны отвечать им. Я ненавижу слишком длинные носы с горбинкой. И самое главное — ножки должны быть беленькими и изящными. Если в красоте обе женщины не уступают друг другу, я предпочту женщину злую. Больше всего мне нравится, когда в лице женщины сквозит какая-то жестокость. Когда я смотрю на такое лицо, мне кажется, что у женщины и характер соответствующий, и я погружаюсь в грезы. Таким представлялось мне лицо актера Кабуки Савамура Гэнносукэ. Подобное лицо и у французской актрисы Симоны Синьоре в роли учительницы в «Дьявольских душах», и у современной звезды Хоноока Ёко. Может быть, эти женщины в действительности очень добры, но, если они злы, каким бы счастьем было для меня жить с ними, а если это невозможно, хотя бы жить возле них и встречаться с ними!..

12 июля

...Но если женщина коварна, нельзя, чтобы это качество проявлялось открыто. Чем она коварнее, тем она должна быть умнее, — это необходимое условие. В коварстве тоже есть пределы — клептоманка или убийца меня не привлечет, но утверждать этого нельзя. Даже если бы я знал, что женщина по ночам обкрадывает своих посетителей, я, может быть, наоборот, был бы этим привлечен и, не в силах противиться искушению, вступил бы с ней в связь, готовый к тому, что буду ограблен. В университете на одном курсе со мной учился некий правовед по имени Ямада Уруу, потом он служил в Осаке в муниципалитете и давно уже умер. Его отец был то ли адвокатом, то ли поверенным, и в начале эпохи Мэйдзи он защищал Такахаси О-Дэн. Он часто рассказывал о ней своему сыну Уруу. «Не знаю, можно ли было назвать ее очаровательной или кокетливой, но в своей жизни я не видел более привлекательной женщины. Именно таких называют обольстительницами. Я бы согласился быть убитым такой женщиной», — говаривал отец Уруу, изливая перед сыном свои чувства. Я намного пережил их всех, в моей жизни ничего особенного меня уже не ждет, и, если бы сейчас появилась женщина, подобная О-Дэн, я счел бы за счастье быть убитым ею. Лучше быть зверски убитым одним махом, чем влачить существование между жизнью и смертью, постоянно ощущая нестерпимую боль в руках и ногах.

Не потому ли я люблю Сацуко, что вижу в ней до некоторой степени призрак таких женщин? Она немного злобна, немного цинична и немного лгунья. Со свекровью и золовками она не ладит, детей не любит. В первое время после замужества эти качества не были особенно заметны, но в последние три-четыре года стали просто бросаться в глаза. До некоторой степени это я провоцирую и направляю ее. От рождения ее характер не был так плох. Может быть, и сейчас в глубине души она добра, но с какого-то момента она стала притворяться злой и щеголять этим. Наверное, она поняла, что мне это по душе. Почему-то я люблю ее больше, чем своих родных дочерей, и не хочу, чтобы она поддерживала с ними хорошие отношения. И чем хуже она относится к ним, тем больше она меня околдовывает. Такой психологический казус у меня обозначился недавно и развивается все больше и больше. Человек терпит боль, он лишен нормальных половых наслаждений — не извращает ли это его характер?

Недавно в доме возникла ссора. Хотя Кэйсукэ уже семь лет и он пошел в школу, второго ребенка у них нет. У жены на этот счет сомнения, не предпринимает ли Сацуко чего-нибудь, чтобы не беременеть. В душе я и сам так думаю, но перед женой утверждаю, что это невозможно. Жена, не вытерпев, несколько раз обращалась с вопросом к Дзёкити, но он отшучивается, ничего, мол, подобного, и разговора не продолжает.

— Я уверена, что это так.

— Ха-ха-ха, тогда спроси об этом сама у Сацуко.

— Что ты смеешься, дело серьезное. Ты слишком снисходителен с Сацуко, так нельзя, она тебя ни в грош не ставит.

В конце концов Дзёкити позвал Сацуко, и она вступила в объяснения со свекровью. Время от времени до меня доносился пронзительный голос Сацуко. Они ссорились около часа, после чего жена пришла звать меня:

— Пожалуйста, подойди к нам на минутку.

Но я никуда не пошел и поэтому подробностей не знаю, но, когда я спросил, что между ними было, оказалось, что, выслушав кучу колкостей, Сацуко сама перешла в наступление.

— Я не люблю детей до такой степени. Когда на нас сыплется смертоносный пепел, к чему много рожать? — говорила она.

Жена так легко не сдавалась.

— Разве вы за его спиной не называете просто Дзёкити, не добавляя «сан»? Он сам только в нашем присутствии обращается к вам на «вы», а перед другими говорит просто «ты» — разве не так? И вы, наверное, к мужу так же обращаетесь.

Разговор неожиданно перешел на совершенно другое предметы, и конца ему не было. И жена, и Сацуко вошли в раж, и Дзёкити не мог справиться с ними.

— Если вы нас не любите, разрешите нам жить отдельно. Дзёкити, что ты думаешь?

Тут жена сказать ничего не могла. И она, и Сацуко прекрасно знают, что я этого никогда не разрешу.

— А кто будет заботиться о папе? Вы или госпожа Сасаки?

Увидев, что жена струсила, Сацуко вовсе разошлась. На этом все кончилось. Я с сожалением подумал, что было бы забавно присутствовать при их перепалке.

Жена вошла сегодня ко мне со словами:

— Вот и сезон дождей кончается.

Под впечатлением недавней ссоры она была подавлена больше обычного.

— В этом году дождей было не так уж много...

— Сегодня ночью базар цветов. Поэтому я вспомнила: что ты решил со своей могилой?

— С этим можно не спешить. Как я уже говорил, я не хочу, чтобы меня хоронили в Токио. Я — уроженец Эдо, но нынешнего Токио не люблю. Зачем устраивать здесь могилу? Ведь неизвестно, когда, куда и при каких обстоятельствах ее придется переносить. Кладбище в Тама ничего общего с городом не имеет. Я не хочу лежать там.

— Я знаю, но, если ты хочешь быть похороненным в Киото, это надо решить до праздника Даймондзи.

— Еще целый месяц. Пошлем туда Дзёкити.

— А не лучше было бы тебе самому посмотреть?

— В такую жару и в этом состоянии я никуда двинуться не могу. Отложим до праздника Хиган.

Несколько лет назад мы с женой приняли в секте Нитирэн буддийские посмертные имена. Но я не люблю Нитирэн и подумываю, не перейти ли в Дзёдо или Тэндай. Я не люблю Нитирэн прежде всего потому, что там надо молиться перед статуей основателя, напоминающей грязную куклу в ватной шапке. Я бы хотел, чтобы меня похоронили в Киото, в храме Хонэнъин или Синнёдо.

— Вот и я! — вошла в этот момент Сацуко.

Было около пяти часов. Она совершенно не ожидала встретить здесь свекровь и отвесила ей преувеличенно вежливый поклон. Жена тут же испарилась.

— Тебя с утра не было. Куда ты ходила?

— Ходила по лавкам кое-что купить, пообедала с Харухиса-сан в гриль-баре гостиницы, потом пошла на примерку в «Иностранную моду». Потом опять встретилась с Харухиса-сан, и мы пошли в «Югаку-дза» смотреть «Черного Орфея».

— У тебя правая рука загорела.

— Я вчера ездила на машине в Дзуси.

— Опять вместе с Харухиса?

— Да. Но от Харухиса-сан толку мало, я сама вела машину и туда, и обратно.

Рука загорела только в одном месте, и это бросается в глаза рядом с белой кожей.

— Руль находится справа, а я целый день ездила.

— У тебя кровь приливает к лицу. Похоже, ты чем-то взволнована.

— Разве? Нет, я совсем не взволнована. Но Брено Мелло мне очень понравился.

— Кто это?

— Исполнитель главной роли в «Черном Орфее». Фильм сделан по греческому мифу об Орфее, но действие происходит в Рио-де-Жанейро, во время карнавала. На главную роль приглашен черный. Все остальные тоже черные.

— И это так хорошо?

— Брено Мелло — непрофессионал, он бывший футболист. В фильме он играет водителя трамвая. Разъезжая по городу, он подмигивает всем девушкам. Потрясающе!

— Вряд ли бы мне понравился такой фильм.

— Посмотрите ради меня.

— А ты возьмешь меня с собой еще раз?

— А вы пойдете со мной?

— Пойду.

— Я сколько угодно могу смотреть этот фильм. Потому что как только я увидела лицо Мелло, я вспомнила Лео Эспинозу, за которого я когда-то болела.

— Еще одно странное имя.

— Эспиноза выступал в чемпионате мира в наилегчайшем весе. Это филиппинский боксер. Тоже черный, хоть и не такой красивый, как Брено Мелло, но в чем-то они похожи друг на друга. Брено Мелло особенно похож на него, когда подмигивает. Эспиноза и сейчас выступает, но он уже не так хорош, как раньше. А когда-то он был действительно замечателен. Я это и вспомнила.

— Я видел матч бокса всего один раз.

В это время вошли жена и сиделка и сказали, что пора лежать на доске. Сацуко назло им заговорила с наигранным воодушевлением.

— Эспиноза — черный, родился на острове Себу. Его конек — прямой удар левой. Он выбрасывает левую руку прямо перед собой и, нанеся удар, тут же ее убирает. Раз-раз — и мгновенно убирает руку. Раз-раз — необыкновенно красиво! Когда он нападает, чуть-чуть присвистывает. Когда атакует партнер, боксеры обычно поворачиваются то направо, то налево, а Эспиноза рывком отскакивает назад. Такое ощущение, что тело у него резиновое.

— Ха-ха... Потому тебе и нравится Харухиса, что у него очень темная кожа.

— У Харухиса-сан грудь очень волосатая, а у черных волос на груди мало. Когда они потеют, кожа кажется гладкой, и все тело блестит — это очаровательно. Мы обязательно как-нибудь пойдем с вами на бокс.

— Среди боксеров так мало красивых мужчин.

— У многих из них разбиты носы.

— Что лучше — бокс или кеч?

— Кеч рассчитан на эффект, кровь льется ручьями, но настоящего удовольствия он не доставляет.

— А разве в боксе не льется кровь?

— Иногда случается. Время от времени они разбивают в кровь рот или ломают на куски капу но это не является целью, как в кече, поэтому случается не так уж часто. Главным образом это бывает при heading, то есть когда бьют головой по лицу противника, а еще когда разбивают брови.

— Неужели госпожа ходит смотреть на все это? — поджала губы Сасаки.

Жена моя уже давно стояла совершенно ошеломленная. Казалось, она вот-вот бросится наутек.

— Да и не я одна, многие женщины ходят на бокс.

— Я бы обязательно упала в обморок.

— Вид крови до некоторой степени возбуждает, это очень приятно.

Где-то в середине этого разговора я почувствовал, что левая рука начала сильно болеть, и в то же время я ощущал необыкновенное наслаждение. Я смотрел на злобное лицо Сацуко, боль все увеличивалась, и с нею наслаждение...

Заказать книгу «Ключ. Дневник безумного старика» можно ссылке: здесь.

Комментариев еще нет.

Оставить комментарий

Вы должны войти Авторизованы чтобы оставить комментарий.